— Привычка питаться горстью фиников и чашкой кофе. Неправда, что арабы любят кофе. Их слабость — зелёный чай с мятой. Боже правый! Вот и твоя тётка. «Боже правый!» относилось не к ней, а к чаю с мятой.
Леди Монт сняла свой бумажный головной убор и перевела дух.
— Тётя, милая, — взмолилась Динни, — я забыла, что у вас день рождения и не принесла подарка.
— В таком случае поцелуй меня. Я всегда говорю, Динни, что ты целуешь особенно приятно. Как ты сюда попала?
— Я приехала за покупками для Клер.
— Ты захватила с собой ночную рубашку?
— Нет.
— Неважно. Возьмёшь мою. Ты их ещё носишь?
— Да, — ответила Динни.
— Умница. Не люблю женских пижам. Твой дядя тоже. От них такое ощущение, словно что-то ниже талии тебе мешает. Хочешь избавиться и не можешь. Майкл и Флёр остаются обедать.
— Благодарю, тётя Эм, я переночую у вас. Сегодня я не достала и половины того, что нужно Клер.
— Мне не нравится, что Клер выходит замуж раньше тебя, Динни.
— Этого следовало ожидать, тётя.
— Вздор! Клер — блестящая женщина: на таких, как правило, не женятся. Я вышла замуж в двадцать один.
— Вот видите, тётя!..
— Ты смеёшься надо мной! Я блеснула всего один раз. Помнишь слона,
Лоренс? Я хотела, чтобы он сел, а он становился на колени. Слоны могут наклоняться только в одну сторону. И я сказала, что он следует своим наклонностям.
— Тётя Эм! За исключением этого случая вы — самая блестящая женщина, какую я знаю. Все остальные чересчур последовательны.
— Мне так отрадно видеть твой нос, Динни. Я устала от горбатых.
У нас у всех такие — и у твоей тётки Уилмет, и у Хен, и у меня.
— Тётя, милая, у вас совсем незаметный изгиб.
— В детстве я ужасно боялась, что будет хуже. Я прижималась горбинкой к шкафу.
— Я тоже пробовала, только кончиком.
— Однажды, когда я этим занималась, твой отец спрыгнул со шкафа и прокусил себе губу. Представь себе, он спрятался там, как леопард, и подсматривал за мной.
— Какой ужас!
— Да, Лоренс, о чём ты задумался?
— Я думал о том, что Динни, по всей вероятности, не завтракала.
— Я собиралась проделать это завтра, дядя.
— Вот ещё! — возмутилась леди Монт. — Позвони Блору. Ты всё равно не пополнеешь, пока не выйдешь замуж.
— Пусть сначала Клер обвенчается, тётя Эм.
— Надо бы у Святого Георгия. Служит Хилери?
— Разумеется!
— Я поплачу.
— А почему, собственно, вы плачете на свадьбах, тётя?
— Невеста будет так похожа на ангела, а жених в чёрном фраке, с усиками даже не почувствует, что она о нём думает. Как это огорчительно!
— А вдруг он все почувствует? Я уверена, что так было и с Майклом, когда он женился на Флёр, и с дядей Эдриеном, когда Диана выходила за него.
— Эдриену пятьдесят три и у него борода. Кроме того, Эдриен — особая статья.
— Допускаю, что это несколько меняет дело. Но, по-моему, оплакивать следует скорее мужчину. Женщина переживает самую торжественную минуту в своей жизни, а у мужчины наверняка слишком узкий жилет.
— У Лоренса жилет не жал. Твой дядя всегда был худ как щепка. А я была тогда стройной, как ты, Динни.
— Вы, наверно, были изумительны в фате, тётя Эм. Правда, дядя?
Тут она заметила, какое непривычно тоскливое выражение приняли лица обоих её пожилых собеседников, и торопливо прибавила:
— Где вы встретились впервые?
— На охоте, Динни. Я увязла в болоте. Твоему дяде это не понравилось, он подошёл и вытащил меня.
— Идеальное место для знакомства!
— Слишком грязное. Потом мы целый день не разговаривали.
— Как же вы сошлись?
— Так уж всё сложилось. Я гостила у Кордроев, знакомых Хен, а твой дядя заехал посмотреть щенят. Ты почему меня допрашиваешь?
— Просто хочу знать, как это делалось в ваше время.
— Выясни лучше сама, как это делается в наши дни.
— Дядя Лоренс не хочет, чтобы я избавила его от себя.
— Все мужчины — эгоисты, кроме Майкла и Эдриена.
— Кроме того, я не желаю, чтобы вы из-за меня плакали.
— Блор, коктейль и сандвич для мисс Динни. Она не завтракала. Да, Блор, мистер и миссис Эдриен и мистер и миссис Майкл остаются обедать. И скажите Лауре, Блор, чтобы она отнесла мою ночную рубашку и прочее в синюю комнату для гостей. Мисс Динни ночует у нас. Ах, эта детвора!
И леди Монт, слегка раскачиваясь, выплыла из комнаты в сопровождении своего дворецкого.
— Какая она чудная, дядя!
— Я этого никогда не отрицал, Динни.
— Стоит мне её повидать, и на душе становится легче. Она когда-нибудь сердится?
— Иногда собирается, но раньше чем успеет выйти из себя, уже перескакивает на другое.
— Какое спасительное свойство!..
Вечером за обедом Динни всё время прислушивалась, не упомянет ли её дядя о возвращении Уилфрида Дезерта. Он не упомянул.
После обеда она подсела к Флёр, восхищаясь — как всегда чуточку недоуменно — своей родственницей, лицо и фигура которой были так прелестны, а глаза проницательны, которая держалась так мило и уверенно, не питала никаких иллюзий на собственный счёт и смотрела на Майкла сверху вниз и снизу вверх одновременно.
«Будь у меня муж, — думала Динни, — я была бы с ним не такой. Я смотрела бы ему прямо в глаза, как грешница на грешника».
— Флёр, вы помните вашу свадьбу? — спросила она.
— Помню, дорогая. Удручающая церемония.
— Я видела сегодня вашего шафера.
Круглые сверкающие белками глаза Флёр расширились.
— Уилфрида? Неужели вы его помните?
— Мне было тогда шестнадцать, и он привёл в трепет мои юные нервы.
— Это, конечно, главная обязанность шафера. Ну, как он выглядит?
— Очень смуглый и очень беспокойный.
Флёр расхохоталась.
— Он всегда был такой.
Динни взглянула на неё и решила не терять времени.
— Да, дядя Лоренс рассказывал мне, что он пытался внести беспокойство и в вашу жизнь.
— Я даже не знала, что Барт это заметил, — удивилась Флёр.
— Дядя Лоренс немножко волшебник, — пояснила Динни.
— Уилфрид вёл себя примерно, — понизила голос Флёр, улыбаясь воспоминанию. — Уехал на Восток послушно, как ягнёнок.
— Но не это же, надеюсь, удерживало его до сих пор на Востоке?
— Разве корь может удержать вас навсегда в постели? Нет, ему просто там нравится. Наверно, обзавёлся гаремом.
— Нет, — возразила Динни. — Он разборчив, или я ничего не понимаю в людях.
— Совершенно верно, дорогая. Простите меня за дешёвый цинизм. Уилфрид — удивительнейший человек и очень милый. Майкл его любил. Но, — прибавила Флёр, неожиданно взглянув на Динни, — женщине любить его невозможно: это олицетворённый разлад. Одно время я довольно
