— А теперь перейдем к вашим деньгам, мисс Тротвуд, — сказал он.
— Ну, что ж! — вздохнула бабушка. — Я могу только одно сказать: если они пропали, ничего не поделаешь, я как-нибудь это вынесу, а если они не пропали, я была бы рада получить их обратно.
— Поначалу их было восемь тысяч фунтов в государственных облигациях? — спросил Трэдлс.
— Совершенно верно, — отозвалась бабушка.
— Я мог найти данные только о пяти, — смущенно сказал Трэдлс.
— …тысячах или фунтах? — спросила бабушка с необычайным спокойствием.
— О пяти тысячах фунтов, — сказал Трэдлс.
— Да их там столько и было, — сказала бабушка. — На три тысячи фунтов я продала сама. Одну тысячу, дорогой мой Трот, я уплатила за твое обучение, а две тысячи оставила у себя. Когда я потеряла остальные деньги, я решила, что лучше об этой сумме не упоминать и хранить ее на черный день. Мне хотелось поглядеть, как ты, Трот, перенесешь это испытание. Ты его перенес достойно — стойко, самоотреченно, с верой в себя. Так же перенес его и Дик. Помолчи, а то нервы у меня немножко не в порядке!
Никто не мог бы этого предположить, видя, как она сидит совершенно прямо, скрестив руки; она удивительно владела собой.
— А теперь я счастлив вам сообщить, что мы получили назад все ваши деньги! — воскликнул Трэдлс, сияя от радости.
— Не поздравляйте, пусть никто не поздравляет! — вскричала бабушка. — Как же это произошло, сэр?
— Вы думали, что эти деньги присвоил мистер Уикфилд? — спросил Трэдлс.
— Конечно, — ответила бабушка. — И потому мне нетрудно было молчать. Агнес, не говори мне ни слова!
— А на самом деле облигации были проданы на основании полученной от вас общей доверенности. Едва ли стоит говорить, кем они были проданы и кто подписал документ. Затем этот негодяй заявил мистеру Уикфилду и сумел это доказать цифрами, что распорядился указанной суммой (получив общие указания мистера Уикфилда, как он говорил) для того, чтобы покрыть другие недостачи и скрыть затруднительное положение фирмы. А потом мистер Уикфилд, совершенно беспомощный в его руках, якобы уплачивая вам проценты на капитал, которого, как он знал, не существует, стал, несчастный, соучастником мошенничества.
— И в конце концов обвинил самого себя, — перебила бабушка, — и написал мне сумасшедшее письмо, признал себя виновным в грабеже и в неслыханных преступлениях! В ответ на это я как-то утром пришла к нему, потребовала свечу, сожгла письмо, а ему заявила, что если он когда-нибудь сможет загладить вину перед собой и передо мной, пусть это сделает, а если не сможет, пусть заботится о своих делах ради дочери… Если кто скажет мне хоть слово, я уйду!
Мы молчали. Агнес закрыла лицо руками.
— Значит, мой друг, — после паузы продолжала бабушка, — вы в самом деле заставили его вернуть деньги?
— Мистер Микобер так припер его к стене, и когда Хип опровергал одно доказательство, приводил столько новых, что тот не смог увильнуть. А самым замечательным мне кажется то, что эту сумму он украл не столько из жадности, которая, правда, у него непомерна, сколько из ненависти к Копперфилду. Он прямо так и сказал. Сказал, что готов заплатить столько же, лишь бы только навредить Копперфилду.
— Скажите пожалуйста! — Тут бабушка задумчиво нахмурила брови и взглянула на Агнес. — А что с ним сталось?
— Не знаю, — ответил Трэдлс. — Он уехал вместе с матерью, которая все время причитала, умоляла и винилась. Они уехали ночной лондонской каретой, и больше ничего я о нем не знаю. Разве только то, что, уезжая, он держал себя нагло и не скрывал свою ненависть ко мне.
Должно быть, он считал, что всем обязан мне не меньше, чем мистеру Микоберу. Это я считаю комплиментом — так я ему и объявил.
— А как вы думаете, Трэдлс, у него есть деньги? — спросил я.
— Ох, да! Думаю, что есть, — ответил Трэдлс, насупившись и покачивая головой. — Не тем, так другим способом он, конечно, прикарманил немалую толику. Но если вы проследите, Копперфилд, его путь, вы убедитесь, что деньги никогда не отвратят такого человека от зла. Он воплощенное лицемерие и к любой цели будет идти кривой дорогой. Это его единственное вознаграждение за то, что внешне он вынужден себя обуздывать. К любой цели он ползет, пресмыкаясь, и каждое препятствие кажется ему огромным. Потому он и ненавидит всякого, кто, без какого бы то ни было злого умысла, оказывается между ним и его целью. И в любой момент, даже без малейшего на то основания, может избрать еще более кривой путь. Чтобы это понять, следует только поразмыслить, как он себя здесь вел.
— Это какое-то чудовище подлости, — сказала бабушка.
— Право, не знаю, — задумчиво проговорил Трэдлс. — Многие могут стать подлецами, если только захотят.
— Ну, а теперь перейдем к мистеру Микоберу, — сказала бабушка.
— С удовольствием! — заулыбавшись, сказал Трэдлс. — Еще раз я должен сказать, что восхищаюсь мистером Микобером. Если бы не его терпение и настойчивость, нам не удалось бы сделать ничего заслуживающего внимания. А если мы представим себе, какую цену он мог бы потребовать от Урии Хипа за свое молчание, нам станет ясно, что мистер Микобер добивался только справедливости, одной справедливости.
— Совершенно верно, — сказал я.
— Сколько же мы ему предложим? — спросила бабушка.
— Ох! Прежде чем к этому перейти, — сказал Трэдлс, слегка смущенный, — должен вам сообщить, что я счел благоразумным в этой незаконной проверке сложных дел — а проверка эта совершенно незаконная с начала до конца! — обойти два пункта, ибо не в силах был охватить всего разом, это долговые расписки, выданные Урии Хипу мистером Микобером по получении авансов…
— Ну что ж, их надо погасить, — сказала бабушка.
— Совершенно верно, но я не знаю, когда их могут подать ко взысканию, а также, где эти расписки, — вытаращив глаза, сказал Трэдлс, — и предчувствую, что мистера Микобера до его отъезда будут постоянно арестовывать или накладывать арест на его имущество.
— Тогда надо будет его каждый раз освобождать или снимать арест с имущества, — заметила бабушка. — На какую сумму они выданы?
— Мистер Микобер по всей форме заносил в книгу эти сделки — он называет это «сделками», — смеясь, ответил Трэдлс, — и подвел общий итог: сто три фунта пять шиллингов.
— Сколько же мы ему дадим, включая эту сумму? — спросила бабушка. — Агнес, дорогая, мы поговорим с вами потом о вашей доле. Ну, сколько же мы дадим? Пятьсот фунтов?
На этот вопрос мы с Трэдлсом ответили вместе. Мы оба порекомендовали ограничиться небольшой суммой наличными и уплатой по исполнительным листам Урии Хипа, когда они поступят.
