Изабелл отшатнулась от Пьера в точности так же, как и прошлой ночью, и, приникнув к окну, которое то и дело освещалось вспышками молний, несколько мгновений, казалось, боролась с неким загадочным замешательством. Но вот она живо обернулась и прямо взглянула на Пьера, и его вновь поразила удивительная красота ее чудного лица.
– Меня величают женщиной, и ты зовешься мужчиною, Пьер, но в сем предмете между мужчиной и женщиной нет никакого различия. Почему бы мне не признаться тебе во всем? В нашей голубиной чистоте мы и не думаем разделять друг друга на сильный и слабый пол. Пьер, даже в это мгновение тайное имя, легким ветерком пробегая по струнам гитары, все звенит и звенит в моей голове. Пьер, подумай! Подумай! О, разве ты не понимаешь? Разве не видишь?.. разве не видишь, что я имею в виду, Пьер? Тайна имени в гитаре волнует, волнует меня, так и вертится, так и вертится у меня в голове; это тайное имя, надежно скрытое от глаз и все же навеки оставшееся в недрах гитары, невидимое, неведомое, всегда волнуемое скрытыми в сердце струнами – струнами разбитого сердца; о, моя мама, мама, мама!
Когда страстные сетования Изабелл проникли в самое сердце Пьера, они принесли с собою первую догадку о ее невероятной мечте, коя до сих пор туманно и несмело проскальзывала в непостижимых ее словах.
Изабелл подняла на брата сухие глаза, пылающие, как головни:
– Пьер, у меня нет ни малейшего доказательства, но то была ее гитара, я знаю, я чувствую, что была. Скажи, разве прошлой ночью я не говорила тебе, как она в первый раз пела мне, когда лежала на моей кровати, и отвечала мне, хотя я к ней еще не прикасалась? И как она всегда поет мне, и отвечает мне, и искренне любит меня… слушай же, ты услышишь пение духа моей матери.
Изабелл бережно проверила струны и любовно их настроила, затем положила гитару на подоконник и опустилась на колени рядом; и полилась низкая, приятная и переливчатая мелодия, столь тихая, что Пьер наклонился вперед, чтоб уловить ее; мелодия тихонько напевала мама, мама, мама! Некоторое время царило глубокое молчание; затем, отозвавшись самой низкой нотой, что была почти за гранью слышимости, колдовская гитара, струн которой не касалась ничья рука, вдруг разразилась быстрым каскадом гармоничных звуков, течение коих постепенно замедлялось, и они, затихая, долго трепетали в воздухе и наполняли приятным гулом всю комнату; а он меж тем вдруг обнаружил, к своему вящему удивлению, что по трепещущим металлическим струнам гитары без конца пробегают яркие искры, оттого, вероятно, что инструмент лежал совсем близко у распахнутого окна, кое то и дело освещали своим блеском молнии.
Девушка оставалась коленопреклоненной, но весь ее облик вмиг окутала разительная перемена. Она метнула на Пьера быстрый взор и затем одним взмахом руки распустила волосы так, что они окутали ее тело полностью и продолжали струиться по полу. Никогда еще либийская сайя[103] на тихой мессе в монастыре Санто-Доминго[104] не скрывала столь надежно девичью фигурку. Тот широкий дубовый подоконник, перед коим Изабелл стояла на коленях, казался Пьеру близким входом в некую ужасную гробницу, что отверзла свой таинственный зев прямо в распахнутом темном окне, кое поминутно освещалось то слабыми вспышками далеких молний, то огнями светлячков, что появлялись в траве да ткали свой дивный огненный узор в сей мистической атмосфере эбеново-темной, теплой, совершенно безмолвной летней ночи.
Некое мятежное слово так и просилось на язык Пьера, но нежный голосок, что вдруг долетел из-под вуали волос, заставил его удержаться от высказываний:
– Мама… мама… мама!
И вновь, после непродолжительной паузы, прозвучал колдовской ответ гитары, вновь пробежали искры по трепещущим струнам, и вновь Пьер ощутил близкое присутствие некоего духа.
– Должна ли я, мама?.. Готова ли ты? Ты скажешь мне?.. Сейчас? Сейчас?
Эти слова Изабелл бормотала низким и приятным голосом, в той же манере, в какой на все лады произносила слово мама, до тех пор, пока на последнем сейчас магическая гитара не зазвучала снова; и тогда девушка отодвинула темную завесу своих волос. От сего движения ее длинные локоны упали на гитару, и мистические искры, кои все еще скользили по гитарным струнам, перетекли на эти дивные кудри; и вся оконница вдруг разом озарилась светом, который почти сразу угас; и затем, в наступившей тьме, замерцал каждый струящийся вниз волнистый локон, каждая прядь волос Изабелл, кои она откинула себе за спину, все они засветились то тут, то там, словно мириады фосфоресцирующего планктона в полночном море; и в тот же миг на волю вырвались все четыре мировых ветра, которые принялись что есть мочи дуть в свои рога, играя первобытные мелодии; и вновь, как и прошлой ночью, только еще более неуловимым и непостижимым образом, Пьер почувствовал, как его берут в кольцо десятки тысяч духов да гномов, а его душа колеблется на ветру, и вот безвестная сила бросает ее в бушующие волны сверхъестественного, и вновь услыхал он чудные, повторяющиеся слова песнопения:
– Тайна! Тайна! Тайна Изабелл! Тайна! Тайна! Изабелл и тайна! Тайна!
IIIПьер, лишенный почти всякой способности мыслить, оплетенный неведомыми чарами дивной девушки, глазел в сторону от нее, сам того не сознавая, словно в трансе; и когда тишина, в конце концов, снова воцарилась в комнате – умолкли все звуки, если не считать звука шагов наверху, – когда он понемногу пришел в себя да огляделся по сторонам, желая понять, где находится, он удивился, увидав, что Изабелл спокойно, хоть и вполоборота к нему, восседает на скамье, что ее длинные и пышные волосы более не мерцают и убраны за спину и что безмолвная гитара спокойно стоит в своем углу.
Он чуть было не задал ей какой-то необдуманный вопрос, но она тут же пресекла это, перебив его на полуслове да велев ему тихим, но, как ни крути, почти непререкаемым тоном, чтоб он никогда более не поминал о той сцене, которую только что пережил.
Он замолк, сильно призадумался и тогда пришел к убеждению, что вся сцена, начиная с первой музыкальной фразы, сыгранной гитарою, должно быть, произошла случайно, невольно, от взрыва чувств самой девушки, и в сие особое состояние повергла ее их новая беседа, а в таких обстоятельствах искусство игры на гитаре неизбежно явилось кстати.
Но ему никак не удавалось выбросить из головы все мысли о том, что некая доля сверхъестественного явно была во всем произошедшем… эта, скажем так, вольная и почти разумная отзывчивость гитары…
