Пьер, или Двусмысленности

свой над сей жестокой бранью, а человек никнет и падает замертво под ее натиском.

Таким же в точности было и душевное состоянье Пьера, когда он в два часа пополуночи, повесив голову, переходил границу поместья Седельные Луга.

II

В самом центре молчаливого сердца особняка, где полным-полно слуг и служанок давно спали крепким сном, Пьер бодрствовал в своей комнате, сидя за привычным круглым столом да возясь с книгами и бумагами, кои он три дня назад вдруг забросил ради неожиданного и куда более увлекательного предмета. Сверху, самые заметные среди прочих, лежали «Ад» Данте и «Гамлет» Шекспира.

Блуждал рассеянный его разум, блуждали рассеянные его руки.

Вскоре он увидал, что держит в руке раскрытый «Ад», и глаза его прочли следующие строки, кои путем аллегорий, в изгибах терцин[109] отверзали недра жизни человеческой:

Я увожу к отверженным селеньям,Я увожу сквозь вековечный стон,Я увожу к погибшим поколеньям.‹…›Входящие, оставьте упованья[110].

Он выронил обрекающий том из рук; он склонил обреченную голову на грудь.

Блуждал рассеянный его разум, блуждали рассеянные его руки. Прошло несколько мгновений, и он увидал, что держит в руке раскрытого «Гамлета», и глаза его прочли следующие строки:

Век расшатался – и скверней всего,Что я рожден восстановить его![111]

Он выронил из рук том, в коем было слишком много правды, а окаменевшее сердце упало в нем с глухим стуком, словно то полетел вниз булыжник в пересохший колодец замка Карис брук[112].

III

Смертный муж Данте Алигьери вынес неслыханные обиды и унижения, коим подвергал его мир, и Данте-поэт завещал миру свое бессмертное проклятие, воплощенное в величественном проклятии «Ада».

Когда ярый язык да политические остроты привели к тому, что никто не сострадал ему больше на этом свете, поэт обрел лихую союзницу в своей огненной музе, и та сдерживает натиск огромной массы человеческих душ, навеки отказав им во всяком сострадании на том свете. К счастью и несказанному удовлетворению дилетанта в литературе, ужасающие аллегорические смыслы «Ада» недоступны беглому взгляду, но, к несчастью для молодых серьезных искателей правды и яви, стоит только этим страшным истинам впервые открыться их взору, как они начинают незаметно пропитывать ядом те участки их кожи, кои предварительно не защитили главным противоядием – неослабным чувством безопасности, кое свойственно лишь первейшим в своем развитии душам да глубочайшим мыслителям.

Судите ж тогда, о вы, вы, благоразумные заседатели, душевное состояние Пьера, сколь глубоко проникли в него слова Данте.

Если бы тот дух всепроникающего сомнения да глубинные смыслы «Гамлета», этой многозначной трагедии, смыслы, кои благоразумно скрыты от всех, кроме величайших знатоков, свести к одной-единственной морали, годной для повседневной жизни человеческой, она гласила бы следующее: что все размышления ничего не стоят до тех пор, пока не начнут подкрепляться делами, что не по-мужски это – стоять в нерешительности, когда тебя раздирают на части противоречивые эмоции; и в тот же миг, как убедился он, что некто содеял непоправимое зло, разгневанный мужчина должен разить его, и, если возможно, с точностью и силой удара молнии.

Пьер всегда оставался восторженным читателем «Гамлета», однако до сих пор ни его лета, ни его опыт осмысления не дали ему той подготовки, чтоб он, подобно посвященным, мог уловить проблески света в безнадежной тьме скрытых смыслов сей гениальной трагедии или чтобы из ее общеизвестной фабулы он мог выудить те несерьезные и неглубокие поучения, о коих рад самодовольно разглагольствовать любой радетельный моралист.

Порой даже самое яркое сияние слитых воедино разума да откровения не в силах разгласить повсюду сокровенную правду о человеке так, как возвещает о ней его же глубочайшая тьма. Тогда абсолютная тьма становится его светом, и он, как кошка, ясно видит все предметы в условиях, когда обычным зрением видят одну черноту. Отчего с давних пор тьму и горе славят, как лучших казначеев сокровищницы познания? Отчего сие: тем, кто не изведал тьмы да горя, не дается и постижение тех истин, какие следует знать каждому герою?

Благодаря свету той тьмы, Пьер постиг душу «Гамлета», что держал в руке. В ту пору он не знал – по крайней мере, чутье не подсказывало ему этого, – что Гамлет, хоть и будучи живым персонажем, был в конце-то концов попросту одушевленным созданием, коего вызвали к жизни случайным заклинанием – по мановению творческой руки – и коего впоследствии столь же случайным образом низвергли в бескрайние бездны ночи и ада.

Иль задаром дарована зоркой проницательности ее привилегия, коя позволяет в один и тот же миг не только увидеть бездны, но порою также узреть – хотя, вне всяких сомнений, не слишком отчетливо – некие отзывчивые небеса. Но когда до воронки, на дне которой гнездится истина, осталось еще полпути, то нависающие скалы совсем закрывают от взора небесный свод, и странник думает, что воронка до краев полна одной лишь тьмой.

Судите ж тогда, о вы, вы, благоразумные заседатели, душевное состояние Пьера, сколь глубоко проникли в него строки «Гамлета».

IV

Порванные на сотню клочков, валялись у его ног печатные страницы «Ада» и «Гамлета», которые он топтал, в то время как их опустелые обложки насмехались над ним своими праздными названиями. Данте привел его в ярость, и Гамлет дал ему понять, что нападать здесь не на кого. Данте наставил его, разъяснив ту горькую причину, по которой ему следовало возжечь брань; Гамлет зло упрекал его за нерешительность в битве. Он вновь стал проклинать судьбу свою, ибо теперь ясно видел, что в конце концов капитально обманывает здесь лишь самого себя, и вымаливает временную оттяжку у самого себя, и тратит попусту время на раздумчивые переживания вместо прямых действий.

Прошло сорок восемь и более часов. Изабелл признали? Находилась ли уже под его открытой защитой? Кто еще знал про Изабелл, кроме Пьера? Как последний трус, он шатался по лесу днем, и, как последний трус, он навещал ее ночью! Точно вор, он сидел, и заикался, и бледнел перед своей матерью, и, когда беседа коснулась праведного дела, позволил женщине возвыситься и грозить ему! Ах! Отрадно для человека мыслить о героических деяниях, однако ему тяжело дается их совершение. Все порывы мнимой отваги легко возникают в сердце, но очень редко порывы эти выливаются в храбрые поступки.

Решился он или нет на то, что задумал? Был ли это его огромный долг или не его? К чему оттяжка? К чему откладывать? Что можно выиграть оттяжками и отсрочками? Решение его уже принято, почему оно до сих пор не выполнено? Разве ему нужно узнать еще что-нибудь? Разве хоть один важный факт, важный для публичного признания Изабелл всеми, ускользнул от его внимания после первого взгляда, брошенного на ее первое послание? Разве это