Однако все это не очень беспокоило его. Спешить было некуда. Ехал он в общем-то в никуда.
Ретт ехал в поисках счастья.
Он не мог даже твердо рассчитывать на то, что в каком-то отдалении отсюда для него найдется крыша над головой, лучшая, чем огромные густые ветви гигантских деревьев.
Солнце спустилось совсем низко.
Ретт Батлер остановился на краю открывавшейся за деревьями поляны и заметил, что небо уже начинает приобретать лиловый оттенок.
Близились сумерки.
«Наверное не стоит ехать дальше, — подумал он. — Здесь довольно сухое место и можно нормально переночевать. Ведь найти дорогу в темноте будет сложно. Если я потерял ее днем, то что же будет ночью?!»
И Ретт решил переночевать в лесу.
Природа заботливо приготовила ему ложе — под огромным деревом мягкие, как пух, древесные семена покрывали толстым светло-коричневым ковром всю землю. И под пологом неба это могло послужить ему отличной постелью.
Но была еще одна проблема — Ретт Батлер был очень голоден. Со времени завтрака — конечно, очень сытного и плотного — прошло уже достаточно много времени, и голод давал себя знать.
Выезжая из усадьбы «Великая Равнина», он горделиво отказался от предложенного радушным хозяином запаса провизии.
Ретт озабоченно осмотрелся, нельзя ли где раздобыть и ужин?
У него с собой был не только револьвер, но и ружье. И он, привязав коня на длинный повод, так, чтобы тот мог щипать траву, пошел в лес, чтобы поискать добычу.
Попадись она ему на глаза, он не упустил бы случая — он был метким стрелком. Но нигде не было видно ни птиц, ни зверей.
Правда, до слуха мужчины долетали чье-то рычание и щебетание. То и дело среди листвы мелькали птицы, но ни одна из них не приблизилась на расстояние выстрела.
«Все не так уж плохо, — пытался утешить себя Ретт Батлер, — в конце концов, можно уснуть и голодным, а потом с утра что-нибудь раздобыть».
Но тут Ретт вспомнил, что в одной из сумок лежит кусок ветчины и хлеб, прихваченный им еще из Чарльстона.
Он выругал себя за забывчивость и направился к лошади.
Вначале Ретту Батлеру казалось, что эти хлеб и ветчина плод его фантазии, взыгравшейся от сильного голода, но чем ближе он подходил к поляне, тем явственнее вставали в его сознании вкус копченого мяса и запах хлеба. Он уже буквально ощущал их у себя во рту.
«Никогда не думал, что можно так сильно проголодаться».
И действительно, на дне одной из дорожных сумок лежали хлеб и ветчина.
Ретт Батлер не спешил есть.
Он развел костер. Сумерки сгустились, стояла тихая летняя ночь.
И Ретта Батлера успокаивал огонь, пляшущий перед ним в ночи, потрескивание сухого хвороста, искры, уносимые вместе с легким дымом к еще прозрачным небесам.
Он держал на коленях хлеб, мясо и, отрезая острым ножом тонкие, почти прозрачные ломтики, отправлял их один за другим себе в рот.
«Боже, какое блаженство, — думал Ретт, — как мало нужно человеку для счастья! Кусок хлеба, мяса, вода и спокойствие.
Ты принадлежишь сам себе и никто не имеет над тобой власти…
Даже деньги здесь ничего не стоят, ну и что из того, что у меня в кармане лежит бумажник, набитый деньгами, а в сумке золотые монеты. В лесу на них ничего не купишь.
Здесь могут сыграть свою роль только личная смелость, отвага и умение стрелять, а этим меня Бог не обидел».
Немного уняв первый голод, Батлер стал более разборчив.
Он выстругал палку, нацепил на нее кусок мяса и принялся поджаривать над угольями. Какой же ужин без горячего?
Потом запустил руку в сумку и вытащил бутыль с виски.
Он чувствовал себя абсолютно свободным и здоровым.
Виски приятно согрело его изнутри, а огонь не давал озябнуть.
Мягкая подстилка шуршала, когда Ретт Батлер прилег.
Лошадь мирно щипала траву. Ее тихое пофыркивание ласкало слух…
Но заботы о будущем не давали уснуть.
«Интересно, что сейчас происходит в Чарльстоне?» — глядя в звездное небо, думал Ретт Батлер.
В небе он заметил край луны, выплывающей из-за плотной кроны дерева. Ему показалось, что на лунном диске он видит отверстия от выстрела, ровно два.
«А может, и Каролина сейчас смотрит на луну, — мелькнула мысль, — точно так же, как я.
Она стоит на балконе… или у распахнутого окна, и ее взор устремлен в небо. Может, наши взгляды устремлены в одну точку, она ведь тоже помнит про выстрелы, про ночную прогулку…
К сожалению, мы не можем видеть друг друга и всегда теперь Каролина, глядя на лунный диск, будет вспоминать меня. А я буду вспоминать ее. Не знаю, с сожалением или без», — Ретт Батлер сжал сухие пушистые семена дерева и разгладил их.
«Любит ли она меня? — продолжал свои раздумья Ретт. — Наверное, да, а может быть и нет…
А, может, Каролина сейчас сидит рядом с Гарольдом Паркинсоном и тот пытается убедить ее в том, что я мерзавец. Может, она даже не возражает ему.
Но она единственная, кто знает правду и единственная, кто уверен в том, что я вел себя благородно.
Почему единственная? Ведь я тоже знаю. И этого достаточно. Главное — уважать самого себя, знать, что ты поступаешь правильно…».
А в это время не спал и отец Ретта — Чарльз Батлер. Он сидел в своем кабинете за столом и думал.
А думать было о чем.
Он смотрел на мерцающий огонек свечи, вспоминал всю свою жизнь и, если честно признаться самому себе, не был ею доволен.
«Ведь мой сын, в принципе, такой же, как и я. Только я умею противостоять своим желаниям, а он — нет. И кто из нас более честен, я или мой сын — неизвестно. Ведь главное — тяга к греху, — думал почтенный джентльмен. — Но как он мог решиться на подобное? Зачем он совратил несчастную Каролину, зачем он увел ее из дому?
Но я же не выслушал его. Может, он бы сказал мне что-то другое…».
Старик прикрыл глаза. Но даже сквозь веки он видел светящийся огонек свечи.
«Где же он сейчас? Может быть, в каком-нибудь салуне играет в карты? А может, распутничает? Может быть, сейчас на коленях моего сына сидит какая-нибудь легкомысленная, распутная девица, заглядывает ему в глаза, выманивая деньги?»
Старый Батлер, если бы ему кто-нибудь сказал, что его сын лежит под огромным деревом и смотрит на звезды, никогда бы этому не поверил. Ведь не такой его сын, не такая душа у Ретта…
Старый Батлер считал, что он очень хорошо разбирается в людях.
«Наверное, я все же был прав. Пусть походит по свету, пусть попытает счастья. А потом, может быть, вернется, и я прощу его, как блудного сына, положив на его плечи свои ладони. А вдруг я его больше не увижу?
