— Навряд ли я смогу полюбить так Джона Хейнза.
Ретт подождал, пока не уляжется горечь ее слов.
— Джон хороший человек.
— Думаешь, я не знаю? Думаешь, это хоть что-то меняет?
— Может, придет время…
— Не волнуйся, братец, больше скандалов не будет. — Розмари помолчала и шепотом добавила: — Моя жизнь видится мне бесперебойной чередой дней, где каждый день — совсем как прежний и так же пуст.
Улыбка вышла такой горькой, что Батлеру стало не по себе.
— Я дочь своей матери и научусь не зариться на чужое. Но молиться, боже, я не стану. Не стану!
Раздался сдавленный вскрик Клео. Схватив Мэг в охапку, служанка бежала к домику.
— О, капитан Ретт, — кричала она, — капитан Ретт! Возьмите ружье!
— Давай мне Мэг, Клео. — Опустившись на колени, Розмари протянула вниз руки. — Я возьму ее.
Передав напуганного ребенка матери, Клео нетерпеливо замахала руками.
— Вам нужно ее пристрелить!
— Кого я должен пристрелить, Клео?
— Лису. Я видела ее!
— Ты видела лису?
— Средь бела дня!
Клео повторила распространенное сельское убеждение:
— Увидишь лису средь бела дня, значит, она бешеная. Лиса тебя укусит, и сам с ума сойдешь.
Она подняла руки, и Ретт помог ей взобраться на террасу.
Внизу молодая лисичка, оступаясь, шла по бревну на берегу реки.
Ретт сощурился от солнечного света.
— Она не бешеная, Клео. Шерсть блестит, двигается нормально. — Ретт присмотрелся внимательней. — Потеряла детенышей, а может, у нее их и не было. Да она бы так не лоснилась, будь у нее потомство.
— А чего она тут делает днем, людей пугает?
Пока Клео говорила, появился самец. Он перескочил бревно и пометил его. Лисичка притворилась, будто занята поисками еды, и вдруг наскочила на самца. Потом принялась кататься по пучкам болотной травы, исходя негой и удовольствием. Хвост у нее был такой пушистый, что казался больше самой лисы.
— Смотрите! Как она рисуется! — заметила Розмари.
— И впрямь, — ответил Ретт.
Морда у старого самца была вся в шрамах, он осторожно ступал на одну из передних лап, как будто ему отрезало пальцы капканом.
Маленькая Мэг закричала:
— Ой, какая хорошенькая!
— Да, дорогуша, — отозвался дядя. — И вон тот парень тоже так думает.
— Это ее муж, дядя Ретт?
— Он хочет на ней жениться, — ответила мать. — Смотри, Мэг, как ухаживает.
Девочка присела на коленки у ограды, чтобы лучше видеть.
— А он ей тоже нравится?
— Она притворяется, что не подозревает о его существовании, — сказал Ретт.
Лисичку теперь привлекло тонкое полузатонувшее бревно. Один конец лежал на берегу, другой омывала вода. Самка весело потрусила вниз по нему. Старый лис заколебался. А она на самом конце повернулась и уселась, посмеиваясь над ним.
Неохотно он ступил на плавучее бревно и на цыпочках пошел к ней.
От прибавившейся тяжести бревно не выдержало и, соскользнув с берега, поплыло, крутясь в быстром потоке. На морде у лиса проступила такая брезгливость, что Мэг рассмеялась.
Звенящий детский смех преследовал незадачливых влюбленных, которых течение увлекало к морю.
Глава 12
НезаконнорожденныйТэйзвелл Уотлинг зажал указательным пальцем нос, чтобы не чихнуть. Клубящийся желто-коричневый дым стелился за паровозом над землей, приглушая яркие цвета, в которые заходящее солнце окрасило все вокруг. Свет, проникавший сквозь эту пелену, становился грязно-серым, а само солнце — бледным серебристым диском на горизонте. Воняло паровозной гарью: углем, серой, раскаленным железом, аммиаком и чем-то еще.
Когда-то поезд ходил через всю Алабаму и Западную Джорджию по единственной колее. Теперь добавили еще путей, и поезд обогнал товарняк, шедший по левому пути, а потом — цепь вагонов-платформ. Маневровый локомотив, самодовольно фукнув на пассажирский поезд, пронзительно заскрипел на повороте, пройдя так близко, что Тэз при желании, высунув руку из окна, мог бы до него дотронуться.
— Первый раз в Атланте, парень? — спросил его сосед, капрал-конфедерат, сплюнув на пол.
— Я из Нового Орлеана, — ответил Тэз с напускной мальчишеской вальяжностью.
— A-а, где сталепрокатный завод делает пластины для наших бронепоездов. У меня брат там работает. Везунчика освободили от службы. Там еще револьверный завод Данса с высокими трубами… Хотя нет, те на морском оружейном заводе. Четыре железные дороги ведут в этот город, сынок, — четыре разные дороги! — Он ткнул Тэза локтем. — Только представь себе!
Как мальчику отыскать свою маму в этом бурлящем котле?
К путям лицом стояли фабрики, дома же отворачивались от них. Кирпичных было мало, в основном обшитые темными от сажи досками. Коровы, свиньи и куры паслись на крошечных пастбищах размером в пол-акра. Поезд въезжал в город, дома жались все теснее. Широкие улицы будто распахивались и мгновенно захлопывались, как только поезд проезжал мимо. Взору Тэза открывались трех— и четырехэтажные здания контор и складов, кирпичные и каменные, бесчисленные повозки и фургоны.
Вон та женщина на углу — не Красотка ли Уотлинг? А лицо, мелькнувшее в ландо, — не матери ли?
Самым ранним воспоминанием Тэйзвелла Уотлинга была ночь в похожей на пещеру спальне в новоорлеанском приюте для мальчиков-сирот: дети кашляли и, хныча, звали маму. Тэз лежал на тростниковом тюфяке, зажатый между остальных, чувствуя, что у него влажное бедро оттого, что сосед обмочился.
Тэз хотел есть, ему было страшно, но он бы ни за что не стал плакать. Те, кто плакал, исчезали в изоляторе, где они и умирали; их хоронили на приютском тенистом и любовно ухоженном кладбище. Большинство сирот были ирландцами, а сиделками — французские сестры милосердия, которые несли свою клятву бедности так истово, что сами чуть не помирали с голоду. Воспринимая голод как добродетель, сестры не очень-то сочувствовали голодным детям.
И все же когда по Ройял-стрит проходило карнавальное шествие в праздник Марди-Гра[111], смиренные монахини весело размахивали руками с балкона, пытаясь поймать нитки ярких дешевых бус, которые бросали им пьяные фигляры.
Сестры милосердия говорили Тэзу, что его мать — падшая женщина, обреченная гореть в аду. Послушный набожный мальчик никогда не увидит ее на небесах.
Тэз верил и не верил им. Ночные страхи в детской душе расступались перед утренней зарей, когда случаются чудеса.
Четыре года назад таким чудом стал Ретт Батлер. Мальчика отмывали, пока его кожа не засияла, а потом пригласили в кабинет настоятельницы, где его встретил высокий улыбчивый незнакомец. Чашка некрепкого чая матушки стояла нетронутой подле его локтя. Сюда, где воняло карболкой и щелоком, незнакомец принес запахи хороших сигар, виски и бриллиантина.
— Я твой опекун, Тэйзвелл Уотлинг, — сказал ему Ретт Батлер. — Опекун — это не совсем отец, но я буду стараться.
На следующий день Тэйзвелл Уотлинг, в новом костюме, был направлен в иезуитскую
