Эндрю все еще не показывался из дома. Джейми Фишер, видно, уехал на разведку. Ясное небо, усыпанное звездами, порой прорезали метеоры.
Кассиус сыграл «Путешественника из Арканзаса» и «Солдатскую радость», молодые солдаты принялись отплясывать джигу и хорнпайп, кружа друг друга по двору возле амбара под яркими звездами.
На рассвете сели на коней, и через несколько часов плато оборвалось на краю туманного моря. А на другом конце туманного покрывала, всего в двух милях, плато продолжалось уже в Конфедерации Штатов Америки.
— Если бы мы могли пройти по этому туману, — сказал Эндрю Раванель.
— Уж если тебе под силу ходить по водам, то почему не по туману? — пробормотал Джейми.
— Прости меня, Джейми. Я не должен был говорить того, что сказал.
— Ты такая свинья, Эндрю.
— Старина Джек оставил на мне свой след. Но не сомневайся, я шагу без тебя не ступлю. Подожди только еще немного. Через несколько часов мы будем дома.
Хотя Джейми Фишер не ответил, напряжение немного отпустило.
Дорога вела с плато на вспаханное поле возле реки Огайо. Всходы еще не показались на темно-коричневой земле.
У Коббова брода Огайо была около мили шириной: мелководье до острова Маклина, за которым оставалась протока поглубже. Невысокий островок протянулся на две сотни футов, на берегу плавник вперемежку с кустарником. По низкой воде фургоны могли перебираться на берег Конфедерации, не замочив дна, но в половодье река была судоходна от Питтсбурга до Нового Орлеана, и пароходы с низкой осадкой и колесом на корме толкали баржи по протоке.
Этим утром остров был невидим в тумане.
Джейми Фишер натянул поводья. К Коббову броду вело множество следов копыт и колес. С острова доносилось лязганье лопат.
Эндрю глянул на следы.
— Нас опередили. Полк?
— Целая бригада, — сказал Джейми. — С пушками.
Эндрю Раванель спешился и подошел к самой воде, где корни вывороченного клена простерлись, словно в безответной молитве.
За островом, на берегу конфедератов, из тумана виднелись тихие верхушки деревьев.
Вскоре подоспели остатки бригады. Эндрю произнес:
— Так бы и спал целый месяц.
Джейми попытался что-нибудь рассмотреть на острове в трубу, потом сказал:
— В Паркерсбурге есть паром, но это в тридцати милях вверх по реке.
Кто-то из солдат подвел коней к воде, другие сидели, перекинув ногу через седло, в невеселых думах. Они тоже умели читать следы.
Подскакал солдат из арьергарда.
— Полковник, позади нас с плато спускается бригада янки.
— Джейми, я… я не знаю…
Джейми Фишер сказал:
— Эндрю, ты должен нас повести. Больше некому.
Чуть помедлив, Эндрю выпрямился, вновь став легендарным предводителем мятежников полковником Раванелем.
— Спасибо, Джейми, — сказал он.
Федералы ехали всю ночь, а прибыв на остров Маклина, начали окапываться. Они устали и легко раздражались: когда кто-то уронил комок грязи на сапог солдату, тот послал на его голову проклятие. С вечера не ели.
Пронзительное улюлюканье мятежников заставило пушкарей-федералов кинуться к орудиям. Кавалеристы побросали лопаты и схватились за карабины — холодный ствол прижат к потной щеке, курок взведен.
Тут из тумана на них ринулись всадники-конфедераты, на полном скаку, не прерывая душераздирающего клича, паля в воздух из револьверов. Сотня, две, тысяча… Боже, сколько же их?
И столь же неожиданно, как появилась, эта устрашающая армия вновь исчезла в тумане, прежде чем кто-то из федералов успел выстрелить; остались только два офицера для переговоров.
К ним на берег выехал майор-янки средних лет. Всадники-переговорщики остановились, а майор покрепче нахлобучил шляпу. Поверх свеженасыпанных брустверов виднелись дула карабинов, направленных на конфедератов.
Раванель опустился в седло.
— А помните, майор, были времена, когда настоящие солдаты не зарывались под землю, подобно кротам?
Майор осадил свою лошадь почти так же мастерски, как и Эндрю. Его обмундирование было потерто, как и сам майор, но содержалось в порядке.
— Были у меня друзья, что не хотели зарываться, подобно кротам. Я не забываю теперь поминать их в своих молитвах.
Людей, подобных этому майору, Эндрю хорошо знал и презирал. Именно такие, респектабельные, скучные, основательные, приземленные люди всегда осуждали Джека Раванеля, а теперь и его сына. И чем хуже дела шли у Раванелей, тем прочнее чувствовали себя эти посредственные во всех отношениях типы, у которых не хватало воображения предпринять что бы то ни было выдающееся и яркое просто ради удовольствия.
Глядя в бесстрастное лицо майора, Эндрю понял, что их блеф не пройдет, еще прежде, чем заговорил:
— Вы знаете, кто я. И знаете, что у меня две тысячи сабель и шесть пушек; если придется — я вышибу вас с этого острова. Сдавайтесь — и я отпущу вас и ваших людей. Мы перейдем на свою сторону, а вы не пострадаете. Вздумаете сопротивляться — погибнете.
Майор кивнул, будто только и ждал таких угроз, и счел исполнение монолога вполне приемлемым.
— Приятно было познакомиться, полковник Раванель. Мы с ребятами все хотели убедиться, так ли вы страшны, как газеты пишут. Иногда, сэр, там не совсем верно излагаются факты.
— Сдавайтесь, сэр, и дайте нам пройти.
— И не подумаю, — беззаботно ответил майор. — Но пройти — попытайтесь.
Эндрю была видна протока с другой стороны острова. Стоило до нее добраться — и они доплывут до своего берега.
— Рад был познакомиться, майор, — выдавил из себя Эндрю, отсалютовал, а затем они с Джейми развернулись и ускакали обратно в туман.
Солдаты обратили на Эндрю взоры, полные надежды, ожидая его решения.
— Они нас просто перебьют, — сказал Джейми. — Я насчитал восемь пушек. Так как, Эндрю?
Полковник смотрел на остров. Туман снова сомкнулся, виднелись лишь верхушки деревьев. Дальний берег рассмотреть было проще: крутой обрыв, полоса тумана, деревья.
У Джейми двигались губы, он что-то говорил.
Туман был красив, он кружился и расплывался клочьями. Эндрю представилось лицо Шарлотты, ее полные любви глаза.
— Эндрю! — шипел Джейми. — Ради бога, Эндрю!
Ему никогда больше не увидеть Шарлотты. И сына своего не суждено увидеть. Целое поколение сыновей южан не увидят своих отцов. Но, может, кому-то это пойдет на пользу.
Джейми предлагал еще одно место, где можно переправиться, которое он обнаружил, когда разведывал Коббов брод. В нескольких милях вверх по реке. Придется плыть.
Зачем он уехал от Шарлотты? Теперь уже невозможно припомнить.
Успокоительная тьма опускалась на него.
— Эндрю! — настойчиво шептал Джейми. — Ты должен, Эндрю!
Эндрю Раванель почитался храбрецом в краю отважных бойцов, но, вероятно, самый великий подвиг он совершил, когда отбросил эту тьму и скомандовал голосом полковника кавалерийской бригады:
— За мной, вверх по реке, ребята! Теперь — или тюрьма, или дом!
Двигаясь по дороге вдоль
