Прохладным утром Ретт проходил мимо пожилой пары, продававшей яблоки прямо с фургона неподалеку от Фермерско-торгового банка Атланты. Фермер, пожилой мужчина, монотонно зазывал:
— Есть лежкие яблоки, есть на сидр, а десертные яблочки так и тают во рту. Яблоки на пироги открытые и закрытые. Есть и желтые, и красные, и полосатые. Яблочки, я привез вам яблочки.
Конфедератский мундир на мужчине был аккуратно залатан, а на платье его жены пошло солдатское одеяло. Их возраст не поддавался определению. Шляпа фермера, тоже, скорее всего, солдатская, была неопределенного зеленовато-коричневого цвета. Жена стояла на коленях внутри фургона, перекладывая яблоки из одного бочонка в другой, обходясь с каждым мягко и ласково, чтобы не побить.
— Сюда, мистер! — громко выкрикнул фермер. — Можете себе позволить заплатить пенни за яблочко? Возьмите с собой, для жены и для детишек.
Женщина взглянула на Ретта ясными голубыми глазами и сказала:
— Джимми, может, у джентльмена нет ни жены, ни детишек. Может, ему некого угостить яблочком.
Лицо фермера погрустнело.
— Как это некому дать яблочко? Господи помилуй! В каком мире мы живем, Сара Джун, в каком мире!
Рассмеявшись, Ретт попросил яблок «эзопус шпиценбург»[154] — ему понравилось название этого сорта.
Накладывая целый пек[155] яблок в куль, женщина спросила, есть ли у него дети.
— Трое.
— Как их звать?
— Уэйду Хэмптону будет девять через месяц. Элле — дайте припомнить — четыре годика, и моей Бонни Блу — год, восемь месяцев и четыре дня.
— Ваша любимица? Вы прямо светитесь, когда думаете о ней.
— Она моя, именно моя. Красавица.
— Уверена, что так. — Женщина опустила руку в один из бочонков поменьше и достала три крупных желтых яблока. — Этот сорт называется «коптильня», он слишком сладок для взрослых, зато детей за уши не оттащишь. — Заворачивая каждое яблоко отдельно в газетную бумагу, она приговаривала: — Вот это для Уэйда Хэмптона, это — для Эллы, а самое большое, думаю, будет в самый раз для маленькой мисс Бонни Блу. Нет-нет, какая плата за гостинцы для детей!
Она перевязала кулек, уложив яблоки для детей на самом верху, а Ретт спросил:
— Как давно вы женаты?
— Давно, Сара Джун? — Фермер рассмеялся — Почитай, целую вечность.
Легким движением он уклонился от шлепка и продолжил:
— Пожалуй, не смогу даже вспомнить, когда я был неженатым. О, печальные времена. Эта женщина — истинное бедствие.
Тут все же шлепок его половины достиг своей цели, и супруги весело рассмеялись.
— Моя Сара могла в свое время выбрать кого угодно. Парни так и вились вокруг нее, будто пчелы вокруг яблочного пресса для сидра. Но Сара выбрала меня. Любовь — хлипкая штука. Каждый день приходится испытывать ее на прочность.
Ретт приторочил кулек за седлом, вскочил на лошадь и поскакал легким галопом по Митчелл-стрит. Они со Скарлетт жили в особняке на Пич-стрит. Они тратили на ужин в «Кимболл-хаус» больше денег, чем эти старики-фермеры зарабатывали за неделю. Самый важный человек в Атланте, губернатор Буллок, заезжал к ним в гости.
Но Ретт и Скарлетт никогда не разыгрывали друг друга, не смеялись вместе над глупыми шутками. Никогда.
И Скарлетт так ни разу и не сказала, что любит его. Зная, каков мог быть ее ответ, он не спрашивал.
Временами Ретту казалось, что он падает с высокой вершины, не в силах предотвратить катастрофу. Хотя они не прожили со Скарлетт в браке и трех лет, он, как и старый продавец яблок, не мог вспомнить времени, когда они не были женаты. Реальность перепалок со Скарлетт затмевала для него объятия всех прежних женщин.
Ретт определенно любил ее и не мог покинуть. Скарлетт же считала, что ее любовь — Эшли Уилкс. Ретт исполнял любые ее прихоти, покупал все, что ей приглянулось.
Временами он презирал себя. Неужели он рассчитывал, что может купить ее расположение? Возможно, испытав счастье, получив все, о чем мечталось, Скарлетт наконец смогла бы открыть ему сердце.
Она обожала свои лесопилки, поскольку в душе была проницательным дельцом. И еще она любила их оттого, что могла быть рядом с управляющим, Эшли Уилксом. Как сегодня. Когда она вернулась домой, ее взгляд еще витал там.
Иногда Ретт жалел, что не дал янки повесить Эшли.
Дом Батлеров был мрачноватым и роскошным, с резными стенными панелями, тяжелой мебелью и шторами от потолка до пола.
Ретт вручил куль с яблоками Мамушке, объяснив, что обернутые в бумагу нужно отдать детям, когда Бонни встанет после полуденного сна.
— Мистер Ретт, детям страшно понравятся «коптильни», — заметила Мамушка доверительно. — Такие сладкие — у меня аж зубы от них болят.
Он взбежал вверх по лестнице в детскую. Войдя, приложил палец к губам, чтобы остальные дети не разбудили Бонни, и поправил ей одеяльце. Ресницы — тончайшая паутинка, ничего нежнее нет в целом свете. По какой-то причине на глаза навернулись слезы. Уэйд тянул его за рукав, а Элла молча пыталась его усадить. Стоило сесть в кресло, как Элла тут же забралась к нему на колени. Отчего дети пахнут совсем не так, как взрослые?
Уэйд что-то ему показывал: невзрачный серый камушек, который превращался в красный, стоило его лизнуть.
В детскую зашла Скарлетт. Что-то в ее взгляде обеспокоило его.
— Хочу поговорить с тобой, — сказала она и прошла в свою спальню.
Без единого слова Уэйд убрал чудесный камушек в карман. Спустив с колен Эллу, Ретт взъерошил ей волосы.
Он закрыл за собой дверь спальни.
— Ретт, я решила, что больше не хочу иметь детей.
Боже, как она красива. Красива и слепа. Если бы она добилась осуществления своей мечты и получила Эшли Уилкса, он ей больше не был бы нужен. Лишь недостижимое способно удовлетворить Скарлетт.
— Согласен, трех вполне достаточно, — сказал он.
Она покраснела.
— Ты знаешь, что я имею в виду…
Проклятье, отчего она не поймет! Они ведь могли бы быть счастливы. Даже больше…
— Я стану закрывать дверь своей спальни на ночь.
— Не трудись. Пожелай я тебя — никакие замки меня не остановят.
Затем он снова вернулся в детскую, где Уэйд и Элла встретили его улыбками. Улыбками!
Еще чуть-чуть — и малышка Бонни проснется, они все спустятся на кухню, съедят по яблоку и, может быть, вместе посмеются над глупой шуткой.
Глава 38
Белый балахонРозмари Хейнз Раванель стояла на крыльце своего дома, и уголок рта у нее нервно подергивался. В остальном лицо Розмари оставалось бесстрастным. Вдруг на нее смотрят? Возможно, кто-то видел, как она подобрала со ступеней сверток. К примеру,
