Отпирает мне она сама. А на голове у нее целая куча ленточек.
— Поспешим, — говорит она мне, — а то прислуга скоро должна вернуться.
Я отвечаю:
— За мною дело не станет. Что прикажете делать?
Она смеется и отвечает:
— А сам-то не понимаешь, толстый плут?
Но я все еще не понимал, капитан, честное слово. Тогда она садится рядом со мной и говорит:
— Если ты хоть слово скажешь об этом, я засажу тебя в тюрьму. Побожись, что будешь молчать.
Я побожился, как она хотела. Но все еще ничего не понимал. Пот выступил у меня на лбу, и я снял каску, где у меня лежал носовой платок. Она берет этот платок и вытирает мне виски. Затем вдруг обнимает меня и шепчет на ухо:
— Значит, хочешь?
Я отвечаю:
— Я согласен исполнить все, что вы желаете, сударыня; для этого я и пришел.
Тогда она мне ясно дала понять, чего ей хотелось. А уразумев, в чем дело, я положил каску на стол и доказал ей, что драгуны никогда не отступают, капитан.
Не очень-то большое удовольствие я получил от этого: особа была не первой молодости. Но нельзя быть слишком разборчивым: монетки перепадают не часто. И потом есть семья, которую надо поддерживать. Я так и сказал себе: «Тут будет сто су для отца».
Отбыв свою повинность, капитан, я собрался восвояси. Понятно, ей хотелось, чтобы я не уходил так скоро. Но я сказал:
— У всего своя цена, сударыня. Рюмочка стоит два су, а две рюмочки — четыре су.
Она отлично поняла, что я прав, и сунула мне в руку маленький наполеондор в десять франков. Не очень-то подходящая эта монетка: в кармане она болтается, а если штаны неважно сшиты, ее находишь в сапогах, а то и совсем не находишь.
Я рассматриваю эту желтую облатку, думая об этом, а она смотрит на меня, краснеет и спрашивает — ее обмануло выражение моего лица:
— Что же, по-твоему, этого мало? Я отвечаю:
— Не совсем так, сударыня, только если вам все равно, я предпочел бы две монеты по пяти франков.
Она дала мне их, и я ушел.
И вот это тянется уже полтора года, капитан. Я хожу к ней каждый вторник вечером, когда вы разрешаете мне отпуск. Так она и предпочитает, потому что ее прислуга уже спит.
Но вот на прошлой неделе я расклеился, и пришлось мне понюхать госпиталя. Наступает вторник, выйти нельзя, и я прямо-таки грызу себе ногти из-за этих десяти кружочков, к которым уже привык.
Мне думалось: «Если к ней никто не пойдет, я пропал. Она, наверно, возьмет себе артиллериста». И это взбудоражило меня.
Тогда я попросил позвать Помеля, моего земляка, и рассказал ему обо всем деле:
— Ты получишь сто су, и мне сто су, ладно?
Он соглашается и уходит. Я все ему объяснил как следует. Он стучит; она отпирает и дает ему войти, не посмотрев ему в лицо и не заметив, что это другой.
Вы понимаете, господин капитан, все драгуны похожи друг на друга, когда они в касках.
Но вдруг она обнаруживает это превращение и сердито спрашивает:
— Кто вы такой? Что вам надо? Я вас не знаю.
Тогда Помель объясняется. Выкладывает, что я нездоров и прислал его в качестве заместителя.
Она смотрит на него, также заставляет побожиться в сохранении тайны, затем соглашается принять его; сами понимаете, Помель тоже ведь недурен собой.
Но когда этот негодяй вернулся, он не пожелал отдать мне мои сто су. Будь они для меня, я ничего бы не сказал, но ведь это отцовские деньги, и тут уж было не до шуток.
Я ему говорю:
— Поступки твои неприличны для драгуна; ты позоришь мундир.
А он замахнулся на меня, господин капитан, говоря, что за такую тяжелую повинность надо получать вдвое.
Каждый судит по-своему, не так ли? Тогда нечего было ему соглашаться. Я и ткнул его кулаком в нос. Остальное вы знаете.
Капитан д'Англемар смеялся до слез, рассказывая мне эту историю. Но и он взял с меня клятву сохранить тайну, за которую ручался солдатам.
— Главное, не выдавайте меня; храните все это про себя, обещаете?
— О, не бойтесь. Но как же, в конце концов, все это уладилось?
— Как? Держу пари, не угадаете… Мамаша Бондеруа оставила обоих драгун, назначив каждому особый день. Таким образом, все остались довольны.
— О, она очень добрая, очень добрая!
— А старикам родителям обеспечено пропитание. И нравственность не пострадала.
РАССКАЗЫ ВАЛЬДШНЕПА[157]
(сборник, 1883 г.)
Вальдшнеп
Престарелый барон де Раво в течение сорока лет слыл королем охотников в своей округе. Но последние пять — шесть лет паралич ног приковал его к креслу; он мог стрелять только голубей из окна гостиной или с высокого крыльца своего дома.
Остальное время он читал.
То был приятный собеседник, сохранивший немалый запас остроумия прошлого века. Он обожал шаловливые анекдоты, а также рассказы о подлинных происшествиях, случившихся с окружающими его людьми. Не успевал приятель войти к нему, как барон уже спрашивал:
— Ну, что нового?
Выпытывать он умел не хуже судебного следователя.
В солнечные дни барон приказывал катать себя перед домом в широком кресле, вполне заменявшем ему кровать. Слуга, находившийся позади него, держал ружья, заряжал их и подавал своему господину; другой слуга, сидевший в кустах, выпускал голубей — через неравные промежутки времени, чтобы барон не знал об этом заранее и был все время настороже.
С утра до вечера стрелял он быстрых птиц, приходя в отчаяние, если случилось промахнуться, и смеясь до слез, когда подстреленный голубь падал отвесно или вдруг начинал смешно кувыркаться в воздухе. Тогда барон оборачивался к слуге, заряжавшему ружья, и говорил, задыхаясь от радости:
— Этот готов! Ты видел, Жозеф, как он падал?
И Жозеф неизменно отвечал:
— О, господин барон им спуску не дает!
Осенью, в сезон охоты, он, как и встарь, приглашал к себе друзей и любил прислушиваться к ружейным выстрелам, раздававшимся вдали. Он вел им счет и бывал счастлив, когда они учащались. А вечером требовал от каждого охотника правдивого рассказа о проведенном дне.
И за обедом они просиживали у барона часа по три, рассказывая об охоте.
Необыкновенные и невероятные были те приключения, которыми охотники тешили свой хвастливый нрав. Некоторые рассказы были не новы и повторялись ежегодно. История кролика, по которому маленький виконт де Бурриль дал промах в собственной прихожей, ежегодно заставляла охотников все так же умирать со смеху.
