Но после этого она упала в кресло почти без чувств. Он опустился к ее ногам и стал медленно раздевать ее, начав с ботинок и чулок, чтобы целовать ей ноги.
Она говорила, задыхаясь:
— Нет, нет, Этьен, умоляю вас, дайте мне остаться честной женщиной! Я не прощу вам этого! Это так отвратительно, так грубо. Разве нельзя любить друг друга только душою?.. Этьен!
С ловкостью горничной и проворством нетерпеливого мужчины он безостановочно расстегивал, развязывал, отшпиливал, расшнуровывал. И когда Матильда вскочила, пытаясь убежать от этого дерзкого напора, то она неожиданно выскользнула из своего платья, юбок и белья совершенно голой, точно вынутая из муфты рука.
Растерявшись, она бросилась к постели, чтобы спрятаться за пологом. Это было опасное убежище. Он последовал за ней. Но, торопясь ее настичь, он слишком поспешно отцепил свою саблю, и она упала на пол с гулким звоном.
Из соседней комнаты, куда дверь оставалась открытой, тотчас же раздался долгий и пронзительный детский плач.
Она прошептала:
— Ах, вы разбудили Андре, он больше не уснет!
Ее сыну было год три месяца, и он спал всегда рядом с матерью, чтобы она могла постоянно наблюдать за ним.
Капитан, обезумев от страсти, не слушал:
— Это неважно, неважно! Я люблю тебя; ты моя, Матильда.
Но она в отчаянии и страхе продолжала отбиваться.
— Нет, нет! Послушай, как он кричит. Он разбудит кормилицу. Вдруг она придет, что нам тогда делать? Мы погибли! Послушай, Этьен, когда ночью он просыпается, отец берет его к нам в постель, чтобы он успокоился. И он смолкает сейчас же, сейчас же. Другого средства нет. Я возьму его, Этьен…
Ребенок заливался, издавая пронзительные вопли, которые проникают сквозь самые толстые стены и слышны с улицы, когда проходишь мимо дома.
Ошеломленный капитан встал, а Матильда бросилась за малюткой и принесла его к себе в постель. Он смолк.
Этьен уселся верхом на стуле и свернул папиросу; не прошло и пяти минут, как Андре уже спал. Мать прошептала: «Сейчас я его отнесу». И с бесконечными предосторожностями она уложила ребенка в колыбель.
Когда она вернулась, капитан простер ей навстречу объятия.
Обезумев от страсти, он обнял ее, и она, сдаваясь, наконец, прильнула к нему, лепеча:
— Этьен… Этьен… любовь моя! О, если бы ты знал, как… как…
Снова раздался крик Андре. Капитан в бешенстве выругался:
— Вот негодник, черт возьми! Замолчит ли наконец этот сопляк!
Нет, сопляк не умолкал, он ревел вовсю.
Матильде послышалось какое-то движение наверху. Это, наверно, проснулась кормилица. Она кинулась за сыном, схватила его и снова принесла к себе в постель. Он тотчас же умолк.
Три раза подряд укладывали его в колыбель. Три раза подряд приходилось брать его оттуда.
Капитан Соммерив ушел за час до рассвета, отчаянно ругаясь.
Чтобы успокоить его нетерпение, Матильда обещала, что этим вечером примет его опять.
Он явился, как и накануне, но только еще более нетерпеливый и пылкий, доведенный ожиданием до неистовства.
На этот раз он осторожно положил саблю на ручки кресел, снял сапоги, как вор, и говорил так тихо, что Матильда его почти не слышала. И он был уже на пороге счастья, полного счастья, как вдруг что-то затрещало — то ли пол, то ли какая-то мебель, может быть, кровать. Раздался сухой хруст, словно надломилась какая-то подпорка, и тотчас же в ответ послышался крик, сперва слабый, затем пронзительный. Андре проснулся.
Он визжал, как лисица. Если бы так продолжалось дальше, он поднял бы на ноги весь дом.
Мать в отчаянии кинулась за ним. Капитан не вставал. Он кипел яростью. Он тихонько протянул руку, захватил двумя пальцами кусочек ребячьего тельца — не то ляжку, но то задик — и ущипнул. Малыш заливался, вопя изо всех сил. Тогда капитан, выйдя из себя, принялся щипать его все сильней и неистовей. Он быстро схватывал складку кожицы, яростно стискивал и скручивал ее, затем отпускал, чтобы ущипнуть в другом месте, а затем дальше и дальше.
Ребенок кричал, как курица, которую режут, визжал, как собака, которую стегают. Безутешная мать целовала его, ласкала, пыталась успокоить, заглушить его крики поцелуями. Но Андре весь полиловел, словно с ним начинались судороги, и дрыгал ножками и ручонками самым отчаянным и жалобным образом.
Капитан сказал ласковым голосом:
— Попробуйте положить его в колыбель, может быть, он успокоится.
И Матильда отправилась в соседнюю комнату, неся ребенка на руках.
Как только его взяли из материнской постели, он немного поутих, а очутившись в колыбели, совсем замолк, изредка слегка всхлипывая.
Остаток ночи прошел спокойно, и капитан был счастлив.
На следующую ночь он пришел снова. Как только он заговорил довольно громко, Андре опять проснулся и поднял визг. Мать поспешила его принести, но капитан так умело, так сильно и так долго щипал его, что малыш задохся, закатил глаза, и на губах его выступила пена.
Его положили обратно в колыбель. Он немедленно успокоился.
На четвертую ночь Андре уже больше не плакал, боясь попасть в материнскую постель.
Нотариус вернулся в субботу вечером. Он снова занял свое место у очага и в супружеской спальне.
Утомленный с дороги, он рано улегся в постель; но, вернувшись к своему привычному укладу и тщательно выполнив, как порядочный и методичный человек, все свои обязанности, он вдруг удивился:
— Вот те на, Андре сегодня не плачет! Возьми его сюда, Матильда, я люблю ощущать его рядом с нами.
Жена вскочила, чтобы взять ребенка, но едва перепуганный малыш очутился в этой постели, где еще недавно он так любил засыпать, его всего свело, и он завопил столь неистово, что пришлось отнести его обратно в колыбель.
Мэтр Моро не мог опомниться:
— Что за странность! Что с ним сегодня? Или он так хочет спать?
Жена отвечала:
— Пока тебя не было, все время было так. Мне ни разу не удалось взять его к себе.
Проснувшись поутру, ребенок стал играть, смеясь и вскидывая ручонками.
Растроганный отец подбежал к нему, поцеловал свое детище и взял его на руки, чтобы отнести на супружеское ложе. Андре смеялся безмятежным смехом маленького существа, мысль которого еще дремлет. Но вдруг он заметил постель и в ней мать — и его счастливое личико сморщилось, исказилось, из горла понеслись неистовые вопли, и он стал отбиваться, как будто его пытали.
Удивленный отец пробормотал: «С ребенком что-то неладное» — и привычным движением приподнял его рубашонку.
Он так
