Прошел час, затем два, затем три. Преподобный отец не появлялся. Что случилось? Не умер ли дядюшка от потрясения при виде его? Или, чего доброго, укокошил иезуита? Или они пожрали друг друга? Последнее предположение показалось мне маловероятным. В эту минуту дядюшка едва ли был в силах проглотить хотя бы еще кусочек.
Рассвело.
В сильном беспокойстве, не решаясь зайти к дядюшке, я вспомнил, что как раз напротив него живет один из моих друзей. Я зашел к нему, рассказал о происшествии, которое удивило и рассмешило его, а затем занял наблюдательный пост у окна.
В девять часов утра меня сменил мой друг, и я немного соснул. В два часа я сменил его на посту. Мы были сильно встревожены.
В шесть часов иезуит вышел, спокойный и довольный, и мы видели, как он не спеша удалился.
Тогда я смущенно и робко позвонил у дверей дяди. Мне открыла служанка. Я не решился расспрашивать ее и молча поднялся наверх.
Дядюшка Состен, бледный, изнуренный, совершенно подавленный, недвижимо лежал на постели, глядя в одну точку тусклым взором. К пологу кровати был приколот маленький образок.
Расстройство желудка явственно чувствовалось в комнате.
— Вы слегли, дядя? Нездоровится? — спросил я.
Он ответил упавшим голосом:
— Ох, дитя мое, я совсем расхворался, чуть не умер.
— Как же это, дядя?
— Не знаю; это прямо удивительно. Но всего замечательнее то, что отец иезуит, только что ушедший, — знаешь, этот достойный человек, которого я раньше терпеть не мог, — явился навестить меня, потому что ему было откровение о моей болезни.
Я чуть не прыснул со смеху.
— О, неужели?
— Да, он пришел ко мне. Он слышал голос, который повелел ему встать и идти ко мне, потому что я умираю. Это было откровение.
Чтобы не расхохотаться, я сделал вид, будто чихаю. Мне хотелось кататься по полу.
Спустя минуту, несмотря на душивший меня смех, я уже говорил возмущенным тоном:
— И вы приняли его, дядя? Вы, вольнодумец, масон? Вы не выставили его за дверь?
Он, казалось, смутился и пробормотал:
— Но пойми же, это удивительно, это перст божий! И к тому же он заговорил о моем отце. Он знавал его.
— Вашего отца, дядя?
— Да, представь себе, он знал моего отца.
— Но это еще не повод, чтобы принимать иезуита.
— Согласен, но я был болен, очень болен. А он так самоотверженно ухаживал за мною всю ночь. Это само совершенство! Спасением своим я обязан ему. Ведь эти люди разбираются в медицине.
— Ага, он ухаживал за вами всю ночь. Но вы ведь сказали, что он только что ушел.
— Да, правда. Он выказал столько внимания ко мне, что я пригласил его позавтракать. Пока я пил чай, он поел тут же, за маленьким столиком, подле моей кровати.
— И… он оскоромился?
Дядюшку передернуло, как будто я сказал что-то страшно неприличное, и он прибавил:
— Не смейся, Гастон, бывают шутки неуместные. В данном случае этот человек отнесся ко мне сердечнее всякого родственника; я требую, чтоб уважали его убеждения.
Я был прямо-таки потрясен, но все же продолжал:
— Прекрасно, дядюшка. А что вы делали после завтрака?
— Мы сыграли партию в безик, потом он читал требник, а я просматривал книжечку, которую он принес с собой. Знаешь, совсем не плохо написана.
— Благочестивого содержания, дядюшка?
— И да и нет, вернее, нет; это история их миссии в Центральной Африке. Скорее описание путешествий и приключений. Эти люди сделали там много хорошего.
Я начал понимать, что шутка приняла дурной оборот. Я встал:
— Ну, так прощайте, дядюшка; я вижу, вы изменяете франкмасонству ради религии. Вы ренегат.
Он снова слегка смутился и пробормотал:
— Но ведь религия — тоже своего рода франкмасонство.
— Когда же вернется ваш иезуит? — спросил я.
Дядюшка пролепетал:
— Я… не знаю, может быть, завтра… не знаю наверное.
Я вышел совершенно ошеломленный.
Плохо же кончилась моя шутка! Дядюшка окончательно обратился. До сих пор это меня мало трогало. Клерикал он или франкмасон, мне от этого ни тепло, ни холодно, но беда в том, что недавно он составил завещание, да, милостивый государь, завещание в пользу отца иезуита и лишил меня наследства.
Болезнь Андре
Эдгару Куртуа.
Дом нотариуса выходил фасадом на площадь. Прелестный, красиво разбитый сад тянулся позади дома до самого проезда Пик, всегда безлюдного, от которого он отделялся стеной.
Здесь-то, в самом конце сада, жена нотариуса Моро и назначила первое свидание капитану Соммериву, который давно за ней ухаживал.
Муж уехал на неделю в Париж, и она располагала несколькими днями свободы. Капитан упрашивал ее так долго, молил так нежно, она была убеждена, что он любит ее так страстно, и чувствовала себя столь одинокой, столь непонятой, столь заброшенной среди бесконечных контрактов, которыми только и занимался нотариус, что позволила завладеть своим сердцем, не спрашивая себя, остановится ли она только на этом.
Но после нескольких месяцев платонической любви, рукопожатий, поцелуев, сорванных на лету, за дверью, капитан заявил, что немедленно попросит перевода и уедет из города, если не получит свидания, настоящего свидания под сенью деревьев, в отсутствие мужа.
Она сдалась, она обещала.
И вот с бьющимся сердцем она ждала его, прильнув к стене, вздрагивая при малейшем шорохе.
Вдруг ей послышалось, что кто-то карабкается по стене, и она чуть было не обратилась в бегство. Что, если это не он? Что, если это вор? Но нет: чей-то голос тихонько окликнул ее: «Матильда!» Она ответила: «Этьен!» — и на дорожку, гремя саблей, спрыгнул человек.
Это был он! Что за поцелуй!
Долго простояли они, тесно прильнув друг к другу, соединив уста. Но вдруг стал накрапывать дождик, и капли его, струясь по листве деревьев, зажурчали во мраке. Она вздрогнула, когда первая капля упала ей на шею.
Он твердил:
— Матильда, дорогая, ангел мой, пойдемте к вам. Сейчас полночь, бояться нам нечего. Пойдемте к вам, умоляю вас.
Она отвечала:
— Нет, мой любимый, я боюсь. Вдруг что-нибудь случится!
Но он сжимал ее в объятиях и шептал на ухо:
— Ваша прислуга в четвертом этаже, выходящем на площадь. Ваша комната — во втором, окнами в сад. Нас никто не услышит. Я люблю вас, я хочу любить тебя свободно, всю, с головы до ног.
И он неистово прижимал ее к себе, сводя с ума поцелуями.
Она все еще сопротивлялась, пугаясь и стыдясь. Но он схватил ее за талию, поднял и понес под дождем, который превратился теперь в страшный ливень.
Дверь
