Так их расстреливают в течение целого часа, спугивая одну за другой. Иной раз самки, сидящие на яйцах, не хотят улетать; тогда их убивают на месте; по белому камню брызжут капельки розовой крови, и птицы умирают, не покидая своих гнезд.
В первый день д'Арнель охотился с обычным увлечением, но около десяти часов, когда поплыли в обратный путь под высоко поднявшимся ослепительным солнцем, лучи которого проникали в расщелины белых прибрежных скал, образуя большие светлые треугольники, он хмурил лоб и против своего обыкновения, не раз глубоко задумывался.
Как только все вернулись в Этрета, какой-то человек, одетый в черное и похожий на лакея, подошел к д'Арнелю и заговорил с ним шепотом. Д'Арнель, казалось, что-то обдумывал, колебался и наконец ответил:
— Нет, завтра.
На следующий день охота возобновилась. На этот раз д'Арнель часто давал промах, хотя птицы падали почти у самого его дула; друзья смеялись над ним и спрашивали, не влюблен ли он, не овладело ли тайное волнение его сердцем, его рассудком.
В конце концов он признался:
— Да, верно. Мне нужно скоро уезжать, и это мне крайне досадно.
— Как, вы уезжаете? А почему?
— У меня неотложное дело, я никак не могу остаться дольше.
Разговор перешел на другую тему.
Как только кончили завтракать, снова появился лакей, одетый в черное. Д'Арнель велел запрягать, и человек уже хотел выйти, но тут три других охотника вмешались в разговор и стали настойчиво упрашивать, убеждать своего друга остаться.
В конце концов один из них спросил:
— Но, может быть, это дело не такое уж важное, раз вы его отложили на два дня?
Охотник молчал в замешательстве, явно колеблясь между соблазном и чувством долга; он был подавлен, огорчен и смущен.
После долгого размышления он нерешительно пробормотал:
— Дело в том… дело в том, что я здесь не один: со мной зять.
Это вызвало возгласы удивления:
— Ваш зять?.. Но где же он?
Д'Арнель смутился и покраснел.
— Как! Вы не знаете? Но… он в сарае. Он умер.
Воцарилось изумленное молчание.
Д'Арнель продолжал, все более и более смущаясь:
— Я только что имел несчастье потерять его. Я вез тело к себе в Бризвиль и сделал небольшой крюк, чтобы не пропустить нашего свидания. Но вы понимаете, нельзя же мне задерживаться дольше.
Тогда один из охотников, решительнее других, заявил:
— Но ведь… раз уж он умер… мне кажется… он может подождать лишний день. Оба других поддержали его.
— Конечно, конечно, — сказали они. Д'Арнель, казалось, почувствовал огромное облегчение, но, все еще немного волнуясь, спросил:
— Правда?.. Вы так думаете?
И трое его товарищей ответили в один голос:
— Конечно, дорогой! Двумя днями раньше или позже — для него теперь это ровно ничего не значит.
Тогда, совсем успокоившись, тесть обернулся к могильщику:
— Ну что ж, друг мой, отложим до послезавтра.
Тимбукту
Бульвар, эта река жизни, кишел народом в золотой пыли заходящего солнца. Небо было красным, ослепительным; огромное пылающее облако бросало из-за церкви Магдалины вдоль всей улицы косой огненный отблеск, трепетавший, как горячий воздух, которым пышет от жаровни.
Веселая, возбужденная толпа двигалась в этом пламенеющем тумане, словно в апофеозе. Лица золотились, платья и черные цилиндры отсвечивали пурпуром; лакированная обувь отбрасывала яркие блики на асфальт тротуара.
Перед всеми кафе за столиками сидели люди; разноцветные напитки искрились в хрустальных бокалах, напоминая расплавленные драгоценные камни.
Среди посетителей, одетых в легкие костюмы темных тонов, выделялись два офицера в парадной форме, слепившей взоры блеском золотых галунов. Они болтали с безотчетной радостью, окруженные этой ликующей жизнью, этим лучезарным вечерним сиянием; они разглядывали толпу на бульваре, где мужчины двигались медленно, а женщины пробегали торопливо, оставляя за собою приятный и волнующий аромат.
Вдруг мимо них торжественно проследовал огромного роста негр с большим брюшком, одетый в черное; на фланелевом жилете у него блестели брелоки, а лицо отливало глянцем, словно начищенное ваксой. Он улыбался прохожим, улыбался газетчикам, улыбался сверкающему небу, улыбался всему Парижу. Он был так высок, что голова его плыла над толпой, и зеваки оборачивались, чтобы посмотреть ему вслед.
Внезапно он заметил офицеров и бросился к ним, расталкивая прочих посетителей. Очутившись перед их столиком, он уставился на них сверкающими и восхищенными глазами, рот его расплылся до ушей, и белые зубы заблестели, как лунный серп на черном небе. Оба военных изумленно смотрели на этого гиганта, словно вырезанного из черного дерева, не понимая, чему он радуется.
А он воскликнул так громко, что за всеми столиками послышался смех:
— Зд'авствуй, господин лейтенант!
Один из офицеров был батальонным командиром, другой полковником. Первый сказал:
— Я не знаком с вами, сударь. Что вам угодно?
Негр продолжал:
— Я очень любит тебя, лейтенант Ведье, осада Бези, много виног'ада, искал меня.
Офицер был озадачен, он пристально смотрел на него, роясь в воспоминаниях, и вдруг воскликнул:
— Тимбукту!
Негр засиял, ударил себя по ляжке и, захохотав во все горло, проревел:
— Да, да, господин лейтенант узнал Тимбукту, да, зд'авствуй.
Батальонный командир протянул ему руку, тоже смеясь от всей души. Но Тимбукту стал вдруг серьезен. Он схватил руку офицера, быстро наклонился и поцеловал ее, по негритянскому и арабскому обычаю. Офицер не успел этому воспротивиться и, смутившись, сказал строго:
— Ну, ну, Тимбукту, мы не в Африке. Сядь и расскажи мне, как ты очутился в Париже?
Тимбукту выпятил живот и затараторил:
— За'абатывал много денег, много большой есто'ан, хо'ошая еда, п'уссаки, много во'овал, много, ф'анцузская кухня, Тимбукту, пова импе'ато'а, двести тысяч ф'анков мне. Ха-ха-ха-ха!
Он корчился и ревел от смеха, а в его глазах светилась буйная радость.
Офицер, понимавший его странную речь, еще некоторое время расспрашивал его, а затем сказал:
— Ну, теперь до свидания, Тимбукту, мы скоро с тобою увидимся.
Негр тотчас же встал, пожав на этот раз протянутую ему руку, и, продолжая смеяться, крикнул:
— Зд'авствуй, Зд'авствуй, господин лейтенант!
Он ушел, так бурно жестикулируя от радости, что его принимали за сумасшедшего.
Полковник спросил:
— Что это за тип?
Батальонный командир ответил:
— Хороший парень и хороший солдат. Я расскажу вам о нем; это довольно смешно.
— Вы знаете, что в начале войны семидесятого года я был заперт в Безьере, который этот негр называет Бези. Мы были не осаждены, а скорее блокированы. Линии прусских позиций окружали нас со всех сторон, но находились вне досягаемости для артиллерийского огня; нас не обстреливали, а постепенно морили голодом.
Я был тогда лейтенантом. Наш гарнизон состоял из самых разношерстных людей:
