Как же, однако, выпутаться? Если она уйдет от меня, люди сразу же что-то заподозрят и начнут болтать. Оставить ее у себя, — нельзя, вскоре все обнаружится. Но не мог же я бросить ее в таком положении?
Я поговорил с дядей, бароном де Кретейлем, старым стреляным воробьем, у которого бывали приключения не с одной такой девицей, и попросил у него совета. Он спокойно ответил мне:
— Надо выдать ее замуж, мой мальчик. Я так и подпрыгнул.
— Выдать замуж, дядя? Но за кого? Он пожал плечами.
— За кого хочешь, это уж твое дело, а не мое. Если ты не дурак, — найдешь, за кого.
Я обдумывал его слова целую неделю и наконец решил: «Что ж, дядя прав».
Тогда я начал ломать голову, искать жениха. И вот как-то раз мировой судья, с которым я только что пообедал, говорит мне:
— А сынок тетушки Помель опять натворил глупостей Парень плохо кончит. Верно сказано, что яблоко от яблони недалеко падает.
Эта тетушка Помель в годы юности не отличалась добродетелью, а к старости стала прожженной шельмой. За одно экю она готова была продать душу, а в придачу и своего негодяя сына.
Я отправился к ней и осторожно дал понять, в чем дело.
Так как я начал путаться в объяснениях, она спросила меня напрямик:
— Что же вы дадите за девчонкой?
Старуха была пройдохой, но и я был не дурак и подготовился ко всему заранее.
Как раз возле Сасвиля у меня было три маленьких земельных участка, на отлете от трех моих вильбонских ферм Фермеры постоянно жаловались, что они далеко, ну так я отобрал у них эти три поля, составлявшие шесть акров, а когда фермеры мои завопили, я снял с них до конца действия арендных договоров всю повинность по части домашней птицы. Таким путем дело уладилось. После этого я купил у моего соседа д'Омонте клочок земли у реки и построил на нем домишко; все это обошлось мне в полторы тысячи франков. Таким образом я устроил маленькое хозяйство, которое стоило мне недорого, и дал его девчонке в приданое.
Старуха подняла было крик, что этого мало, но я уперся, и мы разошлись, ни до чего не договорившись.
На другой день, чуть свет, ко мне явился ее сынок. Я не помнил его лица. Увидав его, я успокоился: для крестьянина он был недурен, хотя и смахивал на заправского жулика.
Он завел разговор издалека, словно пришел покупать корову. Когда мы столковались, ему захотелось осмотреть хозяйство, и мы отправились туда через поля. Плут проманежил меня на участке добрых три часа: обходил его, измерял, брал в руку и крошил комья земли, — видимо, боялся, как бы его не надули.
Домишко стоял еще без крыши, и мошенник потребовал, чтобы крыша была не из соломы, а из шифера, потому что его-де легче поддерживать в сохранности!
Потом он спросил:
— А мебель вы даете?
Я запротестовал:
— Ну нет, хватит с вас и фермы.
Он усмехнулся:
— Еще бы! Ферма и ребенок в придачу.
Я невольно покраснел. Он продолжал:
— Ну так вот: вы дадите кровать, стол, шкаф, три стула и посуду; иначе дело не выйдет.
Я согласился.
Мы пустились в обратный путь. Он еще не сказал ни слова о девушке. Но вдруг он спросил с хитрым и все же смущенным выражением лица:
— А… если она помрет, кому достанется хозяйство?
Я ответил:
— Разумеется, вам.
Это было главное, о чем ему хотелось спросить с самого утра. Он тут же с удовлетворенным видом протянул мне руку. Дело было слажено.
Но зато как трудно мне было уговорить Розу! Она валялась у меня в ногах, рыдала, твердила: «Да неужели вы предлагаете мне это? Вы! Вы!» Она сопротивлялась больше недели, несмотря на все мои просьбы и доводы. До чего глупы женщины! Уж если любовь засядет у них в голове, то они ничего не понимают. Никакого благоразумия, — любовь прежде всего, все для любви!
В конце концов я рассердился и пригрозил выгнать ее вон. Тогда она стала сдаваться, при условии, что я позволю ей приходить иногда ко мне. Я сам проводил ее к алтарю, заплатил за брачную церемонию и всех угостил обедом. Словом, за расходами я не постоял. А потом: «Прощайте, детки!» — и уехал на полгода к брату в Турень.
Возвратившись, я узнал, что она приходила каждую неделю в замок справляться обо мне. Только я приехал, не прошло и часа, как она уже явилась с младенцем на руках. Хотите верьте, хотите нет, но что-то шевельнулось во мне, когда я увидел крошку. Кажется, я даже поцеловал его.
А мать превратилась в развалину, в скелет, в тень. Исхудалая, постаревшая. Черт возьми, замужество не пошло ей впрок! Я машинально спросил ее:
— Ты счастлива?
Она заплакала в три ручья и, всхлипывая, рыдая, воскликнула:
— Я не могу, не могу жить без вас. Лучше умереть Я не могу!..
Она подняла адский шум. Я утешил ее, как мог, и проводил до калитки.
Я узнал, что муж колотит ее, а старая сова, свекровь, не дает ей житья.
Через два дня она явилась снова. Она уцепилась за меня, ползала по полу:
— Убейте меня, но я не вернусь обратно. То же самое сказала бы и Мирза, если бы умела говорить.
Вся эта канитель мне надоела, и я снова исчез на полгода. Возвратившись… возвратившись, я узнал, что Роза умерла за три недели до моего приезда. Без меня она каждое воскресенье прибегала в замок… совсем, как Мирза. Через неделю умер и ребенок.
А муж… Ну, этот плут получил наследство. С той поры он, кажется, пошел в гору, и сейчас его выбрали городским советником, Де Варнето прибавил со смехом:
— Как-никак, а я создал этому человеку благополучие.
А ветеринарный врач Сежур, поднося ко рту рюмку водки, с важностью заключил:
— Нет, уж лучше что угодно, только не иметь дела с такими женщинами.
Прощай!
Два приятеля кончали обедать. В окно кафе был виден многолюдный бульвар. Они чувствовали, как тянуло теплым ветерком, который пробегает по Парижу ласковыми летними вечерами и будоражит прохожих, манит уехать куда-нибудь под деревья, далеко, сам не знаешь куда, навевает мечты о реках,
