Но вдруг я увидел в конце аллеи двух человек — мужчину и женщину, — направлявшихся ко мне. Недовольный тем, что потревожили мою мирную прогулку, я хотел было углубиться в чащу, однако мне послышалось, что меня зовут. Действительно, женщина махала зонтиком, а мужчина в одном жилете, держа сюртук в одной руке, поднимал другую, как бы призывая на помощь.
Я направился к ним. Они шли торопливой походкой, она — мелкими быстрыми шажками, он — широко шагая; оба раскраснелись, у обоих на лице лежала печать усталости и плохого настроения.
Женщина тотчас же спросила меня:
— Сударь, не можете ли вы сказать, где мы? Мы заблудились из-за моего дуралея-мужа: он вообразил, что прекрасно знает эти места.
Я уверенно ответил:
— Сударыня, вы идете по направлению к Сен-Клу, а позади вас — Версаль.
Она продолжала, бросив презрительный и злобный взгляд на супруга:
— Как? Версаль позади нас? Но ведь мы как раз там хотели пообедать.
— Я тоже, сударыня, иду туда.
— Боже мой, боже мой, боже мой! — произнесла она несколько раз, пожимая плечами, и в тоне ее было высокомерное презрение глубоко возмущенной женщины.
Она была совсем молоденькая и недурненькая брюнетка с тенью усиков на верхней губе.
Что же касается мужа, он лишь потел и вытирал лоб. Это была, вероятно, обыкновенная супружеская пара парижских буржуа. Муж казался подавленным, измученным и расстроенным.
Он забормотал:
— Но, моя милая… ведь это ты…
Она оборвала его:
— Это я… Ах, теперь выходит, что это я! Так это я захотела отправиться в Версаль, не спрашивая ни у кого дороги, и заявила, что безусловно ее найду? Так это я вздумала подняться направо по откосу и уверяла, что узнаю дорогу? Так это я взяла на себя заботу о Кашу…
Она не успела договорить, как вдруг ее муж, словно в припадке сумасшествия, испустил пронзительный и протяжный вопль дикаря, который невозможно выразить ни на одном человеческом языке, что-то вроде ти-и-ти-и-т.
Молодая женщина, нисколько как будто не удивившись и не обнаружив ни малейшего волнения, продолжала:
— Нет, право, есть же на свете такие болваны, которые воображают, что они всегда все знают. Так это я в прошлом году села на дьепский поезд вместо гаврского? Скажи, это я? Так это я держала пари, что господин Летурнер живет на улице Мучеников?.. Это я не хотела верить, что Селеста воровка?..
Изумительно быстро выпаливая слова, она продолжала нагромождать самые разнообразные, самые неожиданные и самые тяжкие обвинения, полные интимных подробностей, упрекая мужа за все его поступки, мысли, замашки, затеи, старания в течение всей их супружеской жизни, вплоть до настоящей минуты.
Он пробовал остановить ее, успокоить и бормотал:
— Но, дорогая моя… напрасно ты говоришь все это… в присутствии постороннего человека… Незачем устраивать сцены… Это мало кому интересно.
И он жалобно посматривал на зеленую чащу, словно желая измерить таинственную и безмолвную ее глубину, чтобы туда бежать, спрятаться, укрыться там от всех, и время от времени он снова испускал все тот же пронзительный и протяжный крик: «ти-и-ти-и-т». Я решил, что это симптом нервной болезни.
Внезапно молодая женщина повернулась ко мне и, с необычайной быстротой изменив тон, произнесла:
— Если позволите, сударь, мы пойдем вместе с вами, а не то мы опять заблудимся и заночуем в лесу.
Я поклонился; она взяла меня под руку и заговорила о том, о сем: о себе, о своей жизни, семье, торговле. Они были перчаточниками с улицы Сен-Лазар.
Муж шел рядом с ней, по-прежнему бросая безумные взгляды на лесную чащу и время от времени выкрикивая свое «ти-и-ти-и-т».
Наконец я спросил его:
— Почему вы так кричите?
Лицо его приняло грустное, безнадежное выражение, и он ответил:
— Я потерял свою собаку.
— Как? Потеряли собаку?
— Да. Ей еще нет и года. Она никогда не выходила из лавки. Я взял ее с собой, — думаю, пусть побегает в лесу. Она никогда не видела ни травы, ни листьев и совершенно обезумела. Принялась прыгать, лаять и вдруг исчезла. Да еще знаете, она очень испугалась железной дороги и от этого просто одурела. Как я ни звал ее, она не вернулась. Она подохнет с голоду в лесу.
Молодая женщина, не оборачиваясь к мужу, отчеканила:
— Если бы ты не спускал ее с поводка, этого не случилось бы. Такие дураки, как ты, не должны заводить собак.
Он робко пробормотал:
— Но, дорогая моя, ведь это ты…
Она остановилась как вкопанная, посмотрела мужу прямо в глаза, словно желая их вырвать, и опять принялась бросать ему в лицо бесконечные упреки.
Вечерело. Медленно расстилал свой покров туман, затягивая всю окрестность; веяло поэзией сумерек, особой и чарующей свежестью, которая чувствуется в лесу с приближением ночи.
Вдруг муж остановился и лихорадочно стал обшаривать свои карманы.
— Ох, да неужели же…
Жена смотрела на него.
— Что такое еще?
— Я забыл, что несу сюртук на руке.
— Ну и что же?
— И потерял бумажник… а в нем все деньги…
Она задрожала от гнева, задохнулась от негодования.
— Этого только недоставало. Какой ты дурак! Какой же ты дурак! И дернуло меня выйти замуж за такого идиота! Что ж, ступай назад и изволь найти его. А я пойду в Версаль с этим господином. У меня нет желания ночевать в лесу.
Он кротко ответил:
— Хорошо, друг мой. Но где же я вас найду?
Мне рекомендовали один ресторан. Я назвал его.
Муж повернулся и пошел назад, пригибаясь к земле, осматривая ее беспокойным взглядом, и по-прежнему непрерывно кричал: «Ти-и-ти-и-т».
Мы еще долго видели его в глубине аллеи, но темнота становилась все гуще и стирала очертания его фигуры. Уже нельзя было различить его силуэт, но мы еще долго слышали жалобное «тиит, тиит, тиит», звучавшее тем пронзительнее, чем чернее становился мрак.
Ну, а я шел бодро и радостно, упиваясь прелестью ночи, рядом с маленькой незнакомкой, опиравшейся на мою руку.
Я подыскивал слова, чтобы завести галантный разговор, но не находил их и пребывал в немом и взволнованном восхищении.
Внезапно нашу аллею пересекла большая дорога. Вправо от нас в долине виднелся городок.
Что это была за местность?
Проходил какой-то человек. Я спросил его. Он ответил:
— Буживаль.
Я остановился в изумлении.
— Буживаль? Вы в этом уверены?
— Еще
