Она сказала:
— Дайте мне письмо, Поль.
Когда письмо было прочитано ею, я тоже попросил его. Вот оно:
«Ваше сиятельство, считаю своим долгом сообщить вам, что ваш шурин маркиз де Фюмроль помирает. Может, вам угодно как распорядиться, и не забудьте, что это я вас предупредила.
Ваша слуга Мелани».
Папа прошептал:
— Надо что-то предпринять. Мое положение обязывает меня позаботиться о последних минутах вашего брата.
Мама отвечала:
— Я пошлю за аббатом Пуавроном и посоветуюсь с ним. Потом вместе с аббатом и Роже отправлюсь к брату. Вы, Поль, останьтесь дома. Вам не следует себя компрометировать. Женщина может и должна заниматься такими делами. Но для политического деятеля, и на вашем посту — это неудобно. Кто-нибудь из ваших врагов легко может обратить против вас самый похвальный ваш поступок.
— Вы правы, — согласился отец. — Поступайте, мой друг, как вам подскажет внутренний голос.
Через четверть часа аббат Пуаврон появился в гостиной; положение дел было изложено, взвешено и всесторонне обсуждено.
Если маркиз де Фюмроль, носитель одного из славнейших имен Франции, умрет без покаяния, это будет ужасный удар для дворянства вообще и для графа де Турнвиль в частности. Свободомыслящие будут торжествовать победу. Зловредные газетки полгода будут трубить о ней, имя моей матери окажется запятнанным, его станут упоминать в статейках социалистических листков; имя отца будет замарано. Невозможно допустить, чтобы все это случилось.
Таким образом, немедленно был решен крестовый поход под предводительством аббата Пуаврона, маленького, толстенького и благопристойного священника, слегка надушенного, настоящего викария большой церкви в аристократическом и богатом квартале.
Подали ландо, и вот мы втроем — мама, кюре и я — отбыли напутствовать дядю.
Было решено прежде всего переговорить с мадам Мелани, автором письма, — вероятно, привратницей или служанкой дяди.
В качестве разведчика я первый высадился из экипажа у подъезда семиэтажного дома и вошел в темный коридор, где едва разыскал мрачную каморку привратника. Этот человек подозрительно осмотрел меня с ног до головы.
Я спросил:
— Скажите, пожалуйста, где живет мадам Мелани?
— Не знаю!
— Я получил от нее письмо.
— Возможно. Но я не знаю. Она содержанка, что ли?
— Нет, по всей вероятности, горничная. Она просила у меня места.
— Горничная?.. Горничная?.. Может быть, это у маркиза? Поищите в шестом налево.
Узнав, что я разыскиваю не содержанку, он стал любезнее и даже вышел в коридор. То был высокий худой старик с седыми бакенбардами и размеренными жестами, похожий на церковного сторожа.
Я быстро взбежал по грязной витой лестнице, не рискуя прикасаться к перилам, и на шестом этаже тихо стукнул три раза в дверь налево.
Дверь тотчас же отворилась; передо мной стояла неопрятная женщина огромного роста; руками она упиралась в дверной косяк, загораживая вход.
Она пробурчала:
— Чего вам?
— Вы мадам Мелани?
— Она самая.
— Я виконт де Турнвиль.
— А, хорошо, войдите.
— Видите ли… моя мама внизу со священником.
— Хорошо! Ступайте за ними. Только берегитесь привратника.
Я сбежал вниз и снова поднялся с мамой, за которой следовал священник. Мне показалось, что за нами слышатся еще чьи-то шаги.
Когда мы очутились на кухне, Мелани предложила нам стулья. Мы все четверо уселись и приступили к совещанию.
— Ему очень плохо? — спросила мама.
— Да, сударыня, долго не протянет.
— Расположен он принять священника?
— Нет… не думаю!
— Могу я его видеть?
— Да… конечно… сударыня… но только… только… около него эти дамы.
— Какие дамы?
— Да… эти… ну, его приятельницы.
— А!
Мама густо покраснела.
Аббат Пуаврон опустил глаза.
Это начинало меня забавлять, и я сказал:
— Не войти ли сначала мне? Я посмотрю, как он меня примет; может быть, мне удастся подготовить его.
Мама, не поняв моей хитрости, ответила:
— Иди, дитя мое.
Но где-то открылась дверь, и женский голос крикнул:
— Мелани!
Толстая служанка устремилась туда.
— Что угодно, мамзель Клэр?
— Омлет, да поскорее.
— Сию минуту, мамзель.
Вернувшись, она объяснила нам, зачем ее звали:
— К двум часам заказан омлет с сыром, на завтрак.
И тотчас яростно принялась взбивать яйца в салатнике.
Я же вышел на лестницу и дернул звонок, чтобы официально возвестить о себе.
Мелани, открыв дверь, попросила меня присесть в прихожей и отправилась к дяде доложить, что я здесь, а потом пригласила меня войти.
Аббат спрятался за дверью, чтобы явиться по первому знаку.
Право, я был поражен, увидев дядю. Старый кутила был очень красив, очень величав, очень импозантен.
Он полулежал в огромном кресле; ноги его были закутаны одеялом, а руки, длинные и бледные, свисали с подлокотников; он ожидал смерти с библейским величием. Седая борода ниспадала ему на грудь, а волосы, тоже совершенно седые, сливались с нею на щеках.
За его креслом, как бы готовясь защищать его, стояли две молодые женщины, две толстухи, смотревшие на меня наглыми глазами уличных потаскушек. В нижних юбках и небрежно накинутых капотах, с обнаженными руками, с закрученными кое-как на затылке черными волосами, в стоптанных восточных туфлях, расшитых золотом и позволявших видеть их лодыжки и шелковые чулки, они казались возле этого умирающего непристойными фигурами какой-то аллегорической картины. Между креслом и постелью, на столике, накрытом скатертью, были приготовлены две тарелки, два стакана, две вилки и два ножа в ожидании омлета с сыром, только что заказанного Мелани.
Слабым голосом, задыхаясь, но отчетливо дядя произнес:
— Здравствуй, дитя мое. Поздновато ты пришел повидаться со мной. Наше знакомство долгим не будет.
Я пролепетал:
— Это не моя вина, дядя…
Он ответил:
— Да, я знаю. Это гораздо больше вина твоих родителей, чем твоя… Как они поживают?
— Благодарствуйте, неплохо. Узнав, что вы больны, они послали меня наведаться, как вы себя чувствуете.
— А! Почему же они не приехали сами?
Я поднял глаза на девиц и тихо сказал:
— Не их вина, дядя, что они не могут приехать. Отцу было бы трудно, а матери невозможно войти сюда.
Старик ничего не ответил и только протянул мне руку. Я взял эту бледную, холодную руку и удержал ее в своей. Дверь отворилась: Мелани принесла омлет и поставила его на стол. Женщины тотчас же уселись перед своими приборами и принялись за еду, не спуская с меня глаз.
— Дядя, — сказал я, — для матери было бы большой радостью обнять вас.
Он прошептал: «Я тоже… хотел бы…» И замолк. Я не знал, что еще сказать, и в комнате слышалось только постукивание вилок по фарфору и чавканье жующих ртов.
Тогда аббат, который подслушивал у двери, уловив заминку в нашем разговоре и считая дело уже выигранным, решил, что наступил подходящий
