Молодая женщина спросила снова:
— В чем же дело, господин Сезар?
Он взглянул на нее. От смутной тревоги она побелела, как полотно, и в страхе ждала ответа: руки ее дрожали.
Тогда он собрался с духом.
— Так вот, мамзель, папа скончался в воскресенье, в день открытия охоты.
Она была так потрясена, что даже не шевельнулась. После нескольких секунд молчания она прошептала почти беззвучно:
— О! Быть не может!
И вдруг слезы выступили у нее на глазах, и, закрыв лицо руками, она горько разрыдалась.
Малыш обернулся и, увидев мать в слезах, поднял рев. Потом, сообразив, что нежданное горе принес незнакомец, он накинулся на Сезара, вцепился одной ручонкой в его брюки, а другой изо всей мочи начал колотить его по ноге. А Сезар сидел растерянный, растроганный, между женщиной, оплакивавшей его отца, и ребенком, который защищал свою мать. Он чувствовал, что им овладевает волнение, слезы застилали ему глаза, и, чтобы взять себя в руки, он заговорил:
— Да, — сказал он, — несчастье случилось в воскресенье утром, около восьми часов…
И он начал рассказывать, словно она слушала его, не пропуская ни одной подробности, с крестьянской обстоятельностью, вспоминая каждую мелочь. А малыш все колотил Сезара, лягая его по щиколоткам.
Когда Сезар дошел до того места, как Ото-отец заговорил о ней, она уловила свое имя, открыла лицо и спросила:
— Простите! Я не слушала вас, мне бы хотелось все знать… Вам не трудно будет рассказать сначала?
Он начал снова в тех же выражениях:
— Несчастье случилось в воскресенье утром, около восьми часов…
Он рассказывал обо всем долго, запинаясь, останавливаясь и вставляя время от времени собственные рассуждения. Она жадно слушала, с женской впечатлительностью переживая весь ход событий, который он описывал, и, содрогаясь от ужаса, восклицала порою: «Ах, господи!» Мальчик, решив, что она успокоилась, перестал колотить Сезара, ухватился за руку матери и тоже слушал, как будто все понимал.
Когда рассказ был окончен, Ото-сын произнес:
— Теперь давайте договоримся друг с другом, как он желал. Послушайте, я обеспечен, денег он мне оставил порядком. Я хочу, чтобы вам не на что было жаловаться…
Но она живо перебила;
— О господин Сезар, господин Сезар, только не сегодня. У меня сердце разрывается… Как-нибудь в другой раз, в другой день… Нет, только не сегодня… И, слушайте, если уж я соглашусь, то не ради себя… нет, нет, даю вам слово. Только ради ребенка. Мы эти деньги на его имя положим.
Тут только ошеломленный Сезар догадался и. пробормотал:
— Значит… это его… ребенок?
— Ну да, — сказала она.
И Ото-сын посмотрел на своего брата со смутным волнением, острым и мучительным.
Наступило долгое молчание, так как она опять заплакала; наконец Сезар, совсем смешавшись, сказал:
— Ну, что же, мамзель Доне, я пойду. Когда мы с вами об этом потолкуем?
Она воскликнула:
— О нет, не уходите, не уходите, не оставляйте меня одну с Эмилем! Я умру с горя. У меня никого больше нет, никого, кроме ребенка! Ах, какая беда, какая беда, господин Сезар! Ну, присядьте. Поговорите еще о чем-нибудь. Расскажите, что он делал всю эту неделю.
И Сезар, привыкший повиноваться, уселся снова.
Она придвинула свой стул к его стулу у печки, где все еще разогревалось кушанье, взяла на колени Эмиля и стала задавать Сезару множество вопросов об его отце, о самых ничтожных домашних мелочах, и по этим вопросам он понял, почувствовал, не рассуждая, что она любила Ото всем своим бедным женским сердцем.
Следуя естественному течению своих не слишком разнообразных мыслей, он вернулся к несчастному происшествию и опять принялся рассказывать о нем с теми же подробностями.
Когда он произнес: «В животе у него была такая дыра, что туда можно было оба кулака засунуть», — она вскрикнула, и слезы вновь хлынули у нее из глаз. Заразившись ее волнением, Сезар тоже расплакался, а так как слезы всегда смягчают сердце, он нагнулся к Эмилю и поцеловал его в лобик.
Мать прошептала, глубоко вздохнув:
— Бедный мальчик, он теперь сирота.
— И я тоже, — сказал Сезар.
Они замолчали.
Но вдруг в молодой женщине проснулся практический инстинкт хозяйки, привыкшей обо всем заботиться.
— Вы, верно, ничего не ели с утра, господин Сезар?
— Ничего, мамзель.
— О, вы, должно быть, голодны! Скушайте что-нибудь.
— Спасибо, — сказал он, — я не голоден, мне не до еды.
Она возразила:
— Какое бы ни было горе, жить все-таки надо: не откажите мне, покушайте, тогда вы и посидите у меня подольше. Я прямо не знаю, что со мной будет, когда вы уйдете.
После некоторого сопротивления он уступил и, усевшись напротив нее спиной к огню, съел тарелку рубцов, которые шипели в печке, и выпил стакан красного вина. Но раскупорить белое он не позволил.
Несколько раз он вытирал губы малышу, который вымазал подливкой весь подбородок.
Поднявшись и собираясь уходить, он спросил:
— Когда же прикажете к вам зайти потолковать о делах, мамзель Доне?
— Если вас не затруднит, в будущий четверг, господин Сезар. Так я не пропущу работы. По четвергам я всегда свободна.
— Ладно, давайте в будущий четверг.
— Вы придете позавтракать, хорошо?
— Ну, этого не обещаю.
— Да ведь за едой легче разговаривать. И времени больше останется.
— Ну, что ж, будь по-вашему. Значит, в полдень.
И он ушел, поцеловав еще раз маленького Эмиля и пожав руку мадмуазель Доне.
Часть III
Неделя показалась долгой Сезару Ото. Никогда прежде он не оставался один, и одиночество было ему невыносимо. До сих пор он жил при отце, точно его тень, сопровождал его в поле, следил за выполнением его приказаний, и если разлучался с ним ненадолго, то снова встречался за обедом. Они проводили вечера вдвоем, покуривая трубки, толкуя о лошадях, коровах или баранах, а утреннее их рукопожатие служило как бы знаком глубокой родственной привязанности.
Теперь Сезар был один. Он бродил по осенним пашням, все время ожидая, что увидит где-нибудь в поле высокую подвижную фигуру отца. Чтобы убить время, он заходил к соседям, рассказывал о происшествии тем, кто еще не слыхал о нем, а другим опять повторял все сначала. Затем, не зная, чем бы ему еще заняться, о чем думать, он садился у края дороги и задавал себе вопрос, долго ли протянется такая жизнь.
Он часто думал о мадмуазель Доне. Она ему понравилась. Он нашел, что она порядочная, добрая и славная девушка, как и говорил отец. Да, девушка она славная, против этого ничего не скажешь. Он решил выказать великодушие и обеспечить ей ежегодный доход в две тысячи франков, записав капитал за ребенком. Он даже
