«Пусть за вас говорят ваши фишки. Преимущество на стороне безмолвного игрока: он — тайна, а тайна всегда внушает страх».
«В этой игре делайте лишь то, что требуется. И с веселой бодростью духа выполняйте свои обязательства».
«Во время игры в покер любые заявления сверх тех, которых требуют правила игры или подкрепленные жестами, следует рассматривать как вымыслы, предназначенные для расцвечивания пути истины на протяжении партии, как летом цветы расцвечивают обочины дороги».
«Проигранные деньги вернуть невозможно. После проигрыша можно выиграть, но проигрыш не приносит выигрыша».
«Ни один джентльмен не сядет играть в карты с целью непрерывно выигрывать и никогда не проигрывать».
«Джентльмен всегда готов охотно уплатить честную цену за развлечения и отдых».
«…то свойство мышления, что постоянно толкает нас недооценивать силу ума других людей, хотя мы неизменно переоцениваем их удачу».
«Ущерб, нанесенный вашему капиталу проигрышем, не компенсируется пополнением вашего капитала в результате выигрыша такой же суммы».
«Игроки, когда им не везет, обычно хватаются за принцип, будто плохая игра вкупе с невезением ведут к выигрышу. Легкая степень опьянения способствует отточенности этого интеллектуального заключения».
«Юкер — игра, достойная лишь презрения».
«Карты низшего достоинства, как и низшие классы, бывают полезны лишь в комбинациях или в большом избытке; ни при каких других обстоятельствах полагаться на них нельзя».
«Держать четырех тузов столь же неподвижно, как пару, крайне трудно, тем не менее стол выдержит их тяжесть с тем же равнодушием, что и пары двоек».
О везении и невезении: «Испытывать из-за них эмоции недостойно мужчины, и еще более недостойно выражать эти эмоции. Однако к чему тратить слова на поведение, которое все люди презирают в других и в минуты размышления осуждают в себе?»
«Переводить векселя на своих знакомых — дурная привычка, но она ничто в сравнении с игрой в покер на слово… Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы дебет и кредит вторгались в тончайшие интеллектуальные расчеты, требуемые этой игрой».
А как великолепно звучит это описание игрока, который натренировал свой ум вносить логику в принципы и перипетии игры: «Таким образом, он будет неизменно чувствовать себя уверенным, какой бы оборот ни приняли события, и вдобавок воздержится от того, чтобы сокрушать невежественного или интеллектуально слабого противника свыше необходимости вести игру правильно или карать заносчивость».
Я расстаюсь с мистером Блекбриджем вот на этом последнем слове и будто слышу, как он говорит мягко, но со снисходительной улыбкой:
«Ибо мы должны принимать человеческую природу такой, какова она есть».
Четверо голландцев
«Отель Ван Дорта» в Сингапуре — отнюдь не гранд-отель. Убогие номера, москитные сетки все в заплатках и штопке, рядок туалетов снаружи, сырых и вонючих. Зато он обладает характером. Люди, что там останавливаются, — шкиперы забредших в Сингапур грузовых судов, безработные горные инженеры и плантаторы на отдыхе, — казались мне куда более романтичными, чем чистая публика: любители разъезжать по свету, высокопоставленные чиновники и их супруги, богатые коммерсанты — все те, кто устраивает банкеты в «Европе», играет в гольф, танцует и слепо следует последнему крику моды. В бильярдной «Ван Дорта» по ветхому сукну стола гоняют шары в «пирамидке» судовые механики и клерки страховых обществ. Обеденный зал обширен, лишен каких бы то ни было украшений и безмолвен. Голландские семьи по пути на Суматру методично расправляются с обедом, не обмениваясь между собой ни словом, а одинокие джентльмены, приехавшие по делам из Батавии, поглощают обильную пищу, сосредоточенно штудируя газеты. Дважды в неделю там подают рис по-голландски, и немногие любители этого блюда в Сингапуре заглядывают туда перекусить. «Отель Ван Дорта» должен был бы ввергать в уныние, но почему-то не ввергает. Его спасает особое своеобразие. Он чуть благоухает чем-то загадочным и забытым. В небольшом, выходящем на улицу саду можно посидеть в тени деревьев за кружкой холодного пива. В этом деловом, кишащем людьми городе он таит мирный покой тихого уголка Голландии: пусть совсем рядом несутся автомобили, нескончаемым потоком пробегают рикши, шлепают босыми подошвами кули и звенят их колокольчики.
Я останавливался в «Ван Дорте» уже в третий раз. Впервые я услышал о нем от шкипера голландского торгового пароходика «Утрехт», на котором плыл из Мерауке в Макасар. Путешествие это заняло почти месяц, так как пароход заходил на многие острова Малайского архипелага — Ару и Кай, Банда-Нейра, Амбон и другие, названия которых я забыл, — где принимал или сдавал груз. Иногда стоянка длилась час, иногда сутки. Это было прелестное, однообразное, увлекательное путешествие. Когда мы бросали якорь, на своей моторке подъезжал торговый агент — обычно вместе с голландским резидентом, — мы рассаживались под тентом на палубе, и капитан распоряжался подать пиво. Начинался обмен новостями острова на новости мира. Мы доставляли газеты и почту. Если стоянка была длительной, резидент приглашал нас на ужин, и, оставив судно под присмотром второго помощника, все мы (капитан, старший помощник, механик, второй помощник и я) набивались в моторку и отправлялись на берег, где проводили веселый вечер. Эти маленькие острова, так похожие один на другой, тем более чаровали мое воображение, что мне, как я знал, больше не придется их увидеть. Это придавало им странную призрачность, и когда мы отправлялись дальше и они сливались с морем и с небом, мне лишь с усилием удавалось убедить себя, что они исчезли только из виду, а не перестали существовать вовсе.
Однако в капитане, старшем помощнике, старшем механике и втором помощнике не было ни на йоту иллюзорности, таинственности или призрачности. Их материальность была поразительной. Таких толстяков мне не приходилось видеть ни раньше, ни после. Поначалу я лишь с трудом различал, кто из них кто, поскольку они поразительно походили друг на друга, хотя второй помощник был темноволос, а остальные белобрысы. Все четверо обладали внушительным ростом, большими круглыми бритыми красными лицами, большими толстыми ручищами, большими толстыми ногами и большими толстыми животами. Отправляясь на берег, они застегивались на все пуговицы. Тогда их огромные двойные подбородки выпирали над воротником, и казалось, они вот-вот задохнутся. Обычно же эти пуговицы оставались незастегнутыми. Они обильно потели, утирали лоснящиеся лица красными носовыми платками и энергично обмахивались пальмовыми листьями.
Смотреть, как они едят, было одно удовольствие. Аппетитом они обладали колоссальным. Рис они ели каждый день и словно соперничали, накладывая его себе на тарелки горой. Они любили, чтобы блюдо было горячим и наперченным.
— В этих краях кусок в горло не пойдет, если приготовлен невкусно, — объяснял шкипер.
— Чтобы в этих краях выжить, надо есть вволю, — объяснял старший помощник.
Они были закадычнейшими друзьями, все четверо, и в своей компании вели себя будто
