— Сударыня, я понятия не имел, что вы меня рассчитаете, — сказал он взволнованно.
— Вы, несомненно, найдете другое место.
— Да, но…
— Какое «но»? — резко спросила графиня.
Он грустно вздохнул:
— Во всей Испании не сыщешь пары таких мулов, как ваши. Они почти как люди. Понимают каждое мое слово.
Графиня улыбнулась ему такой улыбкой, которая вскружила бы голову каждому, если тот, разумеется, уже не был влюблен по уши в кого-то другого.
— Тогда, боюсь, вам придется выбирать между мною и вашей невестой.
Он переминался с ноги на ногу. Он сунул руку в карман достать сигарету, но, вспомнив, где находится, остановился. Он взглянул на графиню, и на лице его появилась та особенная хитрая ухмылка, которую знают все, кто жил в Андалузии.
— В таком случае раздумывать не приходится. Пилар должна понять, что это полностью меняет положение. Жену найти пара пустяков, а вот такое место, как здесь, выпадает только раз в жизни. Я не дурак, чтоб расстаться с ним из-за женщины.
Таков был конец этой истории. Хосе Леон по-прежнему вывозил графиню де Марбелла, но она заметила, что теперь, когда они проносились из одного конца Делисиас в другой, люди глазели на ее красавца кучера не меньше, чем на ее новомодную шляпку. А Пилар через год стала маркизой де Сан-Эстебан.
Воздушный змей
Я знаю, это — очень странная история. Сам я ее не понимаю и записал лишь потому, что питал тайную надежду разобраться во всем получше, и главное, полагая, что какой-нибудь читатель, более искушенный в сложностях человеческой натуры, предложит мне объяснение, и оно прольет свет на дело. Конечно, первое, что пришло мне в голову — во всем этом есть нечто фрейдистское, но я прочел немало сочинений Фрейда и некоторых его последователей и, собираясь писать рассказ, снова просмотрел том основных его работ, вышедший в «Modern Library». Это оказалось нелегкой задачей в силу его занудства и многословия, а желчность, с которой он утверждает оригинальность своих теорий, говорит о его тщеславии и зависти к коллегам, работающим в той же области, что вряд ли к лицу человеку науки. Однако, думаю, он был добрым стариной. Как известно, разница между человеком и писателем бывает огромной. Едкий, грубый писатель может оказаться человеком застенчивым и мягким, который и мухи не обидит. Но все эти рассуждения мало что дают. Итак, Фрейд не смог пролить свет на предмет моего повествования, за сим я могу лишь изложить факты и поставить на точку.
С самого начала хочу сказать: история эта не моя и я не знаком с героями повествования. Ее рассказал мне как-то вечером мой друг Нед Престон и рассказал потому, что не знал, как вести себя в данных обстоятельствах, и подумал, как потом выяснилось, ошибочно, я смогу дать ему полезный совет. В предыдущем рассказе я уже изложил то необходимое, что, по моему мнению, читателю надлежит знать о Неде Престоне, и теперь лишь напомню: мой друг был ревизором тюрьмы Вормвуд Скрабз. К обязанностям своим он относился очень серьезно и считал беды заключенных своими собственными. Мы обедали вместе в Кафе Рояль, в том длинном низком зале с нелепым, но очаровательным декором, который только и остался от старого Кафе Рояль, столь любимого предмета изображения художников. Итак, мы сидели за кофе и спиртным (Нед пренебрегал советами врача) и курили очень длинные и очень хорошие гавайские сигары.
— Странный у меня сейчас есть парень в Скрабз, — сказал Нед, выдержав паузу. — Черт-те знает, как с ним быть.
— А за что он сидит?
— Ушел от жены, и ему присудили платить ей еженедельное содержание, а он наотрез отказался. Я спорил с ним до посинения. Говорю ему: «Себе вредить — лишь бы другому досадить»? А он говорит, лучше всю жизнь проведет в тюрьме, чем выплатит ей хоть пенни. Я говорю, мол, нельзя допустить, чтобы она голодала. А он: «Почему бы и нет»? Вот и весь сказ. Ведет себя безукоризненно, хлопот с ним никаких, работает хорошо и, вроде, доволен жизнью, и то, что для жены настало собачье время, веселит его как нельзя больше.
— А в чем конфликт?
— Она сломала его воздушного змея.
— Кого? — с удивлением переспросил я.
— Вот именно. Сломала змея. И он говорит, что ни за что не простит ее.
— Да он просто ненормальный!
— Наоборот. Он очень рассудительный, довольно неглупый и приличный молодой человек.
Итак, Герберт Санбери. Так его звали. И его мать, будучи дамой весьма утонченной, не допускала, чтобы его звали Гербом или Берти — только Гербертом, да и мужа она не называла Сэмом — только Сюмюэлем. Миссис Санбери звали Беатрис, и, когда она обручилась с мистером Санбери и он попытался называть ее Би, она сразу же положила этому конец.
— Меня окрестили Беатрис, — отрезала она. — И я всегда была и буду Беатрис. Для тебя и для всех самых-самых близких.
Она была маленькой женщиной, но сильной, активной и выносливой, с желтоватой кожей, правильными чертами лица и крошечными, бисерными глазками. Волосы, подозрительно черные для ее возраста, всегда аккуратно укладывались в стиле дочерей королевы Виктории, и она не считала нужным менять прическу с тех пор, как выросла настолько, чтобы самостоятельно зачесывать их наверх. Если она и делала что-то с волосами, чтобы поддерживать их первоначальный цвет, то это была ее единственная фривольность, а вообще она не только не пользовалась губной помадой и румянами — об этом не могло быть и речи, но даже ни разу в жизни не припудрила нос. Она всегда носила только черные платья из хорошей ткани, сшитые (маленькой портнихой за углом) без оглядки на моду — по принципу полезности и пристойности. Единственным украшением была тонкая золотая цепочка с малюсеньким крестиком.
Сэмюэль Санбери тоже был небольшого роста и таким же худощавым, как и его жена. А вот волосы имел песочного цвета, к тому же они уже изрядно повылезли, так что ему приходилось отращивать их и аккуратно зачесывать с одной стороны поверх большой плеши. Его светло-голубые глаза светились на бледном, нездоровом лице. Он служил клерком в адвокатской конторе, пройдя все ступени — от мальчика на побегушках до нынешнего солидного положения. Шеф называл его мистером Санбери и иногда просил встретиться с важным клиентом. Каждое утро, вот уже двадцать четыре года Сэмюэль Санбери садился в один и тот же поезд и ехал в Сити, кроме, конечно, воскресений и двух недель отпуска у моря, и каждый вечер тем же поездом возвращался в свой пригород. Одевался он аккуратно, на работу ходил в строгих серых брюках, черном пиджаке и котелке, а, придя домой, надевал тапочки и черный
