– Что скажешь, Крис?
– Ты – красивая.
Этого ответа Бренда, похоже, от меня не ждала.
– Спасибо, – с легкой, чуть растерянной улыбкой отозвалась она. – Это был комплимент?
– Это был намек, – сказал я. – На то, что может начаться. Пошли.
– Куда?
– В лавку. Понятия не имею, куда может завести нас общая дорога, но точно знаю, с чего хочу её начать!
– И?.. – приподняла бровь охотница.
– Куплю себе новую шляпу, – улыбнулся я. – Такую же шикарную, как у тебя.
Колдуны и капуста
Ход наугад, лот вперехват, без солнца в небесах. Из тьмы во тьму, по одному, как Беринг – на парусах. Путь будет прост лишь при свете звезд для опытных пловцов: С норда на вест, где Западный Крест, и курс на Близнецов. Свет этих вех ясен для всех, а браконьерам вдвойне. В пору, когда секачи ведут стаю среди камней. В небо торос, брызги до звезд, черных китов плеск, Котик ревет – сумерки рвет, кроет ледовый треск. Мчит ураган, и снежный буран воет русской пургой – Георгий Святой с одной стороны и Павел Святой – с другой! … …а божий закон и людской закон – не северней сороковых!
Редьярд Киплинг. Баллада о трех котиколовахГлава 1
Где-то на полпути между Фриско и Акапулько, Крис Ханко
Острый форштевень яхты «Принцесса Иллика» рассекал волны с тихим отчетливым шипением.
– Еще шампанского, Николай? – предложил я.
Бывший – до недавнего времени – резидент русской разведки отрицательно качнул головой.
– А вот я, пожалуй, не откажусь, – задумчиво глядя на бокал, сказал я и, повернувшись, крикнул: – Миссис Ханко? Не желаете ли присоединиться… вместе с еще одним «Клико».
– Сейчас, милый…
Полгода назад подобное обращение заставило бы меня подскочить не хуже сноллигостера[27].
Я попытался в очередной раз воскресить в своей памяти тот – не столь уж, к слову сказать, далекий! – миг, когда заспанный и донельзя удивленный старичок в потертой сутане объявил нас соединенными священными узами брака. И в очередной раз не сумел. В памяти остались лишь ветвистый рисунок молний за витражом, шум ливня и частое кап-кап-кап прохудившейся крыши, запах восковых свечей и горячая ладонь в моей руке. Проклятье, у нас ведь не нашлось даже колец – настолько спонтанно и быстро все получилось.
Не думаю, что старому священнику приходилось когда-либо вести церемонию для столь странной пары. Одни только кобуры на поясе невесты… я вспомнил выражение ужаса, вспыхнувшее на мгновение на его сморщенном личике, и подумал: в первый момент бедолага священник попросту не разглядел, что один из его ночных гостей – женщина.
Впрочем, даже происходи все по заранее намеченному плану и при ясном свете дня, не думаю, чтобы на свете нашлась сила, способная натянуть на будущую миссис Ханко белое платье.
Забавно, но я лишь сейчас осознал, насколько полную противоположность моей первой жене избрал для вторичного наступления на грабли.
Лиз… вот теперь-то я наконец могу произносить её имя, не чувствуя при этом острия вонзающегося в сердце ледяного лезвия. Вот она белые платья как раз обожала – хрупкая маленькая голубоглазая блондинка, сказочный мотылек, заботливо выпестованный в уютной тиши старинного луизианского особняка. Её любили все, а уж родители и вовсе не чаяли души. И даже в тот достопамятный день, когда она появилась на пороге… появилась, волоча за руку краснеющего юнца в ненавистной всем синей форме, и торжественно объявила им… Черт, я был почти уверен, что мой будущий тесть попытается пристрелить меня, не вставая из качалки. Чудовищный мезальянс, невероятный, немыслимый моветон… Я ведь даже не был «офицером и джентльменом»! Но ей и это сошло с рук, а сопротивление – увы, все мы крепки задним умом! – очередной выходке взбалмошного ребенка иначе как символическим назвать было сложно.
Что ж… я, со своей стороны, честно попытался. Часами просиживал в столовой, пытаясь сначала просто хотя бы запомнить названия бесчисленных ножей, вилок, бокалов и прочих предметов сервировки, а потом научиться пользоваться ими… естественно и непринужденно – дворецкий Джейкоб, этот бедняга негр, к концу наших уроков явственно серел. Танцевал по ночам со стулом в вытянутых руках под вековым дубом, пока она однажды не проснулась посреди ночи и, не обнаружив меня рядом, не выглянула в распахнутое окно… рассмеялась и лично занялась моим обучением – ей нравилось играться со своей новой игрушкой!
И, конечно же, я читал, читал, читал… с безмозглой прожорливостью аллигатора проглатывая книгу за книгой. Время для этого тоже приходилось урывать от сна… И на сей раз здорово удивился тесть, обнаружив меня под утро спящим в библиотеке с томиком Вольтера на коленях. Не помню уже, что я спросил у него тогда – но мы проспорили почти все утро и к завтраку спустились… ну, почти друзьями.
Именно Поль Дегран первым понял… и сказал мне… когда же это было? Ну да, весной, мы с Лиз только что вернулись из Европы. Она непременно желала показать мне Париж и, разумеется, добилась желаемого. Так вот, примерно через неделю после нашего возвращения отец Лиз во время одной из наших, уже мало-помалу входивших в привычку послеобеденных бесед внезапно запнулся и тоскливо взглянул на меня. А полминуты спустя тихо сказал, что я никогда не смогу стать хорошим мужем для Лиз, потому что мальчишка-юнионист вырос из образа подобранного на улице щенка. Тогда я не понял – или не захотел понять… и наш брак продлился еще год, три месяца и двадцать один день!
Ох, Лиз, Лиз… стоило мне лишь прикоснуться к этому, казалось бы, надежно запертому в дальнем закутке моей памяти сундуку, как воспоминания ринулись наружу, словно всполошившиеся кролики. Апрельский Париж… небольшая уютная гостиница на берегу Сены. «Город маленького кораблика» напоминал тогда одну большую стройку – префект Наполеона Третьего барон Осман мыслил масштабно, как заправский архимаг, парой росчерков пера превращая кварталы лачуг в ряды фешенебельных особняков, и мы просыпались по утрам от грохота ломовых телег по булыжной мостовой. Первые несколько дней мне, заокеанскому провинциалу, было чертовски сложно свыкнуться с мыслью, что все звучные названия из книг – Лувр, Пале-Рояль – находятся в считаных минутах неспешной ходьбы по набережной. Правда, на саму воду лучше было не смотреть, да и принюхиваться особо не стоило, а когда мы увидели, как её набирают парижские водовозы, то единогласно решили заняться дегустацией французских вин.
Это были упоительнейшие дни – дни, когда мы целовались на мостике Влюбленных, катались в кабриолете по Елисейским полям, слушали вечернюю мессу, стоя у Нотр-Дам, бродили по Латинскому кварталу… Я улыбнулся, вспомнив, как на третий
