В свете наступающего утра обрисовались наши бледные лица.
– Итак, – сказал Умслопогас, опираясь на свой красный от крови топор, – враги нашли свою смерть, битва была великая. Теперь мы должны либо бороться до конца, либо удирать. – И он посмотрел на раненых.
– Не думай о нас, отец, – пробормотал один из зулусов, тот, кто был смертельно ранен. – Если так лучше для дела, убей нас и уходи, чтобы и дальше с честью нести свой топор.
– Хорошо сказано! – сказал Умслопогас, сделал паузу и добавил: – Теперь твое слово, Макумазан, ты здесь командуешь.
Изложив ситуацию Робертсону и Хансу так кратко, как только мог, я сделал вывод, что у нас есть шанс выжить, если мы уйдем, и никаких надежд на благополучный исход, если останемся.
– Уходи, если хочешь, Квотермейн, – ответил капитан. – Но я останусь здесь и буду биться. Пока нет рядом моей девочки, лучше такой конец.
Я предложил высказаться Хансу.
– Баас, – сказал он мне, – с нами Великий талисман и благословенный отец бааса на небе. Поэтому я думаю, что нам лучше остаться здесь и сделать все, что в наших силах, тем более что мне бы не хотелось снова пробираться через заросли и болота.
– Так и сделаем, – сказал я, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.
Итак, мы начали готовиться к отражению следующей атаки, которая, как мы сознавали, будет наверняка последней. Мы стали укреплять нашу маленькую стену и укладывать штабелями убитых амахаггеров в качестве дополнительной защиты. Пока мы делали все это, взошло солнце, и в его первых лучах в нескольких милях от нас на противоположном конце склона мы увидели группу пробирающихся вперед людей, которые выглядели маленькими на фоне огромной черной пропасти. Взяв бинокль, я рассмотрел эту группу и убедился, что в ее середине перемещаются носилки.
– Там находится ваша дочь, – сказал я Робертсону и протянул ему бинокль.
– Господи, – ответил он, – эти негодяи перехитрили нас.
Через минуту носилки или кресло с эскортом исчезли в тени огромных валунов, возможно следуя по дороге, которую мы не могли разглядеть.
В следующее мгновение наши мысли снова были прикованы к этим дикарям, потому что по некоторым признакам мы поняли, что атака вскоре возобновится. Копья, на которых отражались первые лучи солнца, появились на краю изгиба горы, который, как я заметил, с восточной стороны переходил в глубокий, поросший зарослями овраг. Кроме того, мы слышали голоса предводителей, призывающих своих людей к новому нападению.
– Они приближаются, – сказал я Робертсону.
– Да, – ответил он. – Они идут, и мы идем. Странный конец того, что мы называем жизнью, не правда ли, Квотермейн? И бог с ним! Я думаю о том, что же дальше? Я не боюсь, ведь едва ли это будет хуже, чем то, через что я уже прошел, так или иначе.
– Будем надеяться на лучшее. – Я ответил как можно веселее, потому что глубокая печаль этого человека подействовала и на меня.
– Все еще может быть, Квотермейн, потому что кто знает, что именно привело нас сюда? Моя старая мать обычно молилась о лучшем будущем, и я запомнил ее слова. И в нашем положении лучше до конца думать о победе, и уж если заснуть, то навсегда, потому что без любимой дочери жизнь для меня не имеет смысла. Ага, вот и один из них. Попробуй-ка вот это, черный дьявол! – И, вскинув ружье, он выстрелил в амахаггера, который оказался на краю ущелья.
Воин взмахнул руками, согнулся и упал назад.
И снова началась охота, поскольку каннибалы (я думаю, что это были именно каннибалы, как и их собратья) выбрались из укрытия, продвигаясь ползком по камням, а иногда и на четвереньках. Они тащили за собой длинные тонкие стволы деревьев, надеясь проломить ими нашу стену.
Конечно, я наблюдал за ними достаточно долго и внимательно и решил, что это последний шанс для меня потренироваться в стрельбе и я должен установить рекорд. Итак, я наметил себе мишени и собрался поражать их как на стенде. Все это делалось машинально, и, как обычно, я думал о другом: о бедном капитане Робертсоне, о сегодняшних событиях и о том, что такое жизнь, которая в результате ни к чему хорошему не ведет. Пока эти мысли роем вились в голове, я должен быть убить как можно больше этих бандитов, и хотя бы это дело мне нужно было закончить.
Робертсон и Ханс тоже стреляли, с бóльшим или меньшим успехом, но дикарей было слишком много, чтобы остановить их нашими ружьями. Они шли прямо на нас, и их злобные физиономии были в нескольких ярдах.
Умслопогас поднял свой огромный топор, чтобы встретить их лицом к лицу! Тут у каннибалов вышла заминка, и это дало нам время перезарядить ружья.
– Умрем героями, Ханс, – сказал я. – И если ты сделаешь это первым, подожди меня на другой стороне.
– Да, баас, я всегда хотел так поступить, но не сейчас. Мы не умрем в этот раз, баас. Те, у кого есть Великий талисман, не погибают, умрут другие. Такие, как он! – И готтентот показал на амахаггера, который согнулся, получив пулю из винчестера: Ханс выстрелил в него в середине нашего разговора.
– Будь проклят – я имею в виду «благословен» – Великий талисман! – сказал я, вскидывая ружье к плечу.
В этот момент все амахаггеры – их было около шестидесяти – вдруг пришли в волнение. Они постояли молча, глядя на ущелье, потом прокричали какие-то слова, смысла которых я не понял, а затем обратились в бегство.
Умслопогас увидел это и, повинуясь инстинкту вождя, пошел в атаку. Перепрыгнув через бруствер, сопровождаемый остальными зулусами, он с ревом напал на отступающих. Они падали под ударами топора Инкози-каас, как ячмень. Смотреть на это было одно удовольствие, его удар был подобен броску леопарда, топор так и блестел в лучах солнца. Остальные зулусы присоединились к Умслопогасу и без устали сеяли смерть вокруг себя. Ханс выстрелил по тем, кто остался, затем сел на камень, достал трубку и начал набивать ее.
– Великий талисман,
