— Новониколаевск? Ишь ты!
— Думал махнуть туда со своей конторой. Опять-таки, если умом раскинуть, то и на Енисее можно укрепиться. И Урянхай наш, и инородческие волости по Абакану до Саян. Для скотоводства — не хуже семипалатинского приволья.
— Оно так, — поддакнул Елизар-второй.
— Но дело надо держать в самом Красноярске. Купил вот участок под застройку дома. Каменный поставлю, на три яруса. Возле пристани, чтоб все было под руками.
Елизар-второй почесал в затылке!
— Ладно ли? Белая Елань, к слову сказать, на золотом тракте. И туда прииски, и сюда…
— Белая Елань — забегаловка, медвежий угол. Сделки совершаются в больших городах.
— Иваницкий тоже проживает в деревне у инородцев.
— Псарю — собачье место, — отрубил Елизар Елизарович. — Куда он сунется, Иваницкий? Или не знают, как он монашеством прибрал к рукам прииски?
— Оно так. Псарь.
— Если бы Михайла не жил в Красноярске, разве бы он ворочал такими миллионами? И в Англии у него свои люди, и в Японии, и в самом акционерном обществе — заглавная фигура, и с губернатором на одну ногу.
— Старик ведь. На три года старше меня.
— Скоро сдохнет.
Елизар-второй вздохнул: «И я не заживусь, должно».
— Кому же капиталы перейдут? Сыновьям? Двое у него?
— Капиталы? Похоже, сыновья умоются. Пока они военные мундиры носят, петербургская просвирка Евгения Сергеевна дом и дело к рукам приберет. Хитрущая змея! Обставила себя управляющими — мошенниками. На прииски — брата, Толстова по фамилии. По лесоторговле — племянника Львова посадила. Мало того: в тайном сговоре с американцем, мистером Чертом прозывается. На русском языке гребет не хуже архиерея Никона. И сам архиерей, цыганская образина, днюет и ночует у Юсковых. Такая круговороть в доме — не приведи господи!
— Должно, укатают Михайлу Михайловича…
— Укатают, — подтвердил Елизар Елизарович. — Не жалко. Туда ему и дорога. Дело лопнет. С такими порядками, чего доброго, пая в пароходстве лишусь.
— Спаси Христе! — перекрестился Елизар-второй. — Как надумал-то? Забрать пай?
— Евгеньюшка на то и била, чтоб я взял пай и развязал ей руки. Не на таковского напала. Чавылин, как уговорился с ним, отдаст мне свой пай с пятью процентами. Так что к весне два пая мои. А там подобьем итоги: чьей силы больше?
— Дай-то бог! Григория Андреевича пошлешь в Красноярск? — догадался старик.
— Надежнее нету, — кивнул Елизар Елизарович. Григорий Андреевич, прислушиваясь к разговору, никак не отозвался на похвалу.
— Дай бог! Дай бог! — кудахтал старик.
— Медлить нельзя. С последним пароходом Григорию надо уехать, и Дарья с ним.
Обмолвившись про Дарью, сын уставился на отца:
— Што она тут за фокус выкинула?
Старик переглянулся с Александрой Панкратьевной. Та, скрестив пухлые руки на груди, потупилась. Алевтина Карповна, как бы стараясь отвести неприятный разговор, пригласила к столу:
— Присаживайтесь, Григорий Андреевич. Выпили по рюмке коньяку, закусили.
— Так что она за фокус выкинула? — напомнил Елизар Елизарович. — В побег, говорят, ударилась?
Старик подтвердил:
— Было дело. В Минусинск собралась, в учительницы. Чтоб самой хлеб себе зарабатывать. Ну, пошумели. Под замок посадили, штоб охолонулась.
Елизар Елизарович набычился:
— На хлеб себе зарабатывать? А за родительскую хлеб-соль рассчиталась? Позовите!
— Может, утречком потолкуешь? — уклонился отец.
— Зови!
Старик долго не мог отомкнуть замок — руки тряслись. «Хоть бы миром обошлось», — молился. Открыв половину филенчатой двери, громко позвал:
— Дарья!.. Заспалась, Дарья! Проснись! Отец приехал! Тишина и темень.
В приоткрытую створку двери потянуло ветром. Старик пошел в горницу, на ощупь к деревянной кровати. Ощупал постель — пусто! И тут увидел выставленную раму…
— А-а-а-а-а!.. Такут твою!.. А-а-а!.. — повело Елизара-второго, словно судорога схватила.
С треском распахнулись обе половинки двери, и в горницу ворвался Елизар Елизарович.
— Где она! Где? Сбежала?! Как же вы, а?..
— Потемну наведывался, потемну, — бормотал старик, суетясь возле окна. — Потемну наведывался! Ни обувки, ни одежи. Голышком ушла, осподи!
Александра Панкратьевна с Клавдеюшкой запричитали Как по покойнику.
— Ти-ха! — рыкнул Елизар Елизарович, распинывая венские стулья. — Найти ее, сейчас же! Сей момент! Поднять работников. Конных послать на тракт в Курагино И в Каратуз. Живо! Григорий, подымай своих казаков.
Вылетел на резное крыльцо:
— Ра-а-а-бо-о-о-тники! По-о-дымайсь!
Из большой избы выбежали трое мужиков с бабами. Григорий, схватив шинель и ремни с шашкой, побежал будить братьев…
Верхом и пешком кинулись на поиски Дарьи.
ЗАВЯЗЬ ДЕСЯТАЯ
I
Тьма, стылость, мокрость, осенняя… Дарьюшка пробиралась берегом Малтата к дому Боровиковых, настороженно прислушиваясь к деревне.
Нудно лопотал лапами-листьями черный тополь, как шатром укрывающий тесовую крышу дома Боровиковых.
Прокопий Веденеевич задержался на полуночной молитве.
Сучья тополя шуршали по крыше.
Под завывание ветра с мокрым снегом, отбивая поклоны, набожный тополевец читал псалом:
— Милость Твоя до небеси; истина Твоя до облаков. Правда Твоя как горы божьи, и судьбы Твои — бездны великия. Человеков и скотов хранишь ты, господи…
Раздался стук в окошко моленной.
Прокопий Веденеевич испуганно обернулся, пробормотав: «Спаси мя, Христе…»
— Прокопий Веденеевич, — послышался голос, как будто из потустороннего мира.
Старик воздел руки к иконам, запричитал, а из неведомого: «Прокопий Веденеевич! Прокопий Веденеевич!» — да так настойчиво, страждуще, что старик, одолевая робость и страх, приблизился к окошку.
Лицо будто. Женское.
— Хто там?!
— Ради бога, пустите в дом!
— Хто ты?
— Я — Дарья. Дарьюшка Юскова.
— Осподи прости! — Прокопий Веденеевич отважился открыть половину створки. На голове Дарьюшки что-то белое, мокрое. На исхудалом лице не глаза — горящие угли.
— Юскова, гришь? Елизара Елизаровича?
— Из тюрьмы ушла я, Прокопий Веденеевич. Замучили, замучили меня. Под замком держали, как арестантку, — бормотала Дарьюшка, и глаза ее, умоляющие, просящие, прилипли к бородатому, немилостивому лицу старика. — На одну ночь пустите. Завтра уйду в Курагино, к становому, а потом в город. Ради бога!
— Экое!..
— Ради бога!..
— Опамятуйся, дщерь. Опамятуйся. Не божья воля то, чтоб от родителя в побег дщерь ушла. Не по-божьи то! От нечистого экое наваждение.
— Не бог меня мучает.
— Нечистый искушает, грю. Нечистый. Верованье ваше поганое, оттого и нечистый верховодит домом, грю. И сказано: «Не отверзни лицо твое от родителя, вскормившего тя, паки молоком своим». Ступай и покорись.
— Не покорюсь. На одну ночь пустите. Серьги золотые с каменьями отдам. Крест золотой на платиновой цепочке. Ради Христа!
— Не искушай, сатано! Не надо мне ни твоих сережек, ни сатанинской печатки на золоте, кое крестом зовешь. И в дом пустить не могу, не обессудь. Верованье ваше рябиновое, греховное. И дед твой, Елизар, еретик и паскудник. Ступай.
Дарьюшка вцепилась руками в подоконник.
— Ради Христа! Убьет меня отец. Хоть в амбар пустите. На одну ночь.
— Али ты в своем уме? — ударили каменные слова. — Куда убежишь от воли
