— Эт-то еще что за безобразие, старик? — накинулся воинский начальник и давай стыдить, поучать — и такой и сякой, на что старик ответил бранью:
— Веру мою не порушить вам, анчихристовы слуги! Собаки грязные! Али не вам кипеть в геенне огненной? Али не вас сатано взденет на рога? Али не у тебя на лбу печатка анчихриста! — ткнул пальцем в кокарду начальника. — Вижу, вижу! Падалью кормишься, сатано!
— Падалью?! Печатка сатаны?! Взять его, урядник! Немедленно под конвоем в Каратуз! И протокол составить. Я тебе покажу печатку сатаны, снохач! Я т-тебе пок-кажу!
— Сам себе показывай, анчихрист, — не сдавался Прокопий Веденеевич, отбиваясь от урядника и старосты.
Связали и потащили в сборню; Филя перекрестился:; «Слава богу! Хоть бы навсегда утартали».
IX
Визжала дочь Фили, чернявая Маня, ревела нянька Анютка, подросшая за два минувших года, и только сухая и черствая Лизаветушка-единоверка, равнодушно созерцая события, укорила Филимона Прокопьевича:
— Экий содом поднял, лихоимец! И отца спровадил, сыч! Но и у Фили терпение лопнуло, тем более — тятеньки дома нет, и он теперь хозяин!
— А ты хто такая будешь? — свирепо воззрился на Лизавету, будто век не знал ее. — Сей момент гребись из дома! Иначе порешу! — И поднял костыль, единственное свое оружие.
Лизавета вырвала костыль, плюнула на стриженого единоверца и, собрав свои пожитки, ушла.
Добрался Филя и до моленпой горницы. Без костылей, на собственных ногах: начальства рядом нет, можно и силу показать!
Младенец пищал в люльке, сучил голыми ноженьками, а Меланья стояла на коленях перед иконами.
— Молишься? — И пхнул ботинком Меланью в спину. — Али запамятовала, кто мужик твой, тварюга?
Вечно покорная Меланья не посмела оглянуться.
— Подымайся! Ответствовать будешь. Нагуляла, тварюга! — И лапы Филимона Прокопьевича сами по себе потянулись к шее Меланьи.
— Души, души. Воля твоя, — пролепетала Меланья, и шея ее чуть вытянулась, как у гусыни.
— Сказывай, как сподобилась на греховодность?!
— У батюшки спрашивай.
— Нету таперича батюшки! В дом не пущу треклятого. И тебя из дома выгоню, тварюга!
— Твоя воля, твоя воля, — лопотала сквозь слезы Меланья.
— Э-эх, тварюга! Блудница! Сучка! — схватил Филя Меланью за косу и бил ее лбом об пол, приговаривая: — Содомовцы окаянные! И батюшка, и ты, все вы, тополевцы! Убью-у!.. Паскуду-у!..
Анютка тем временем успела выбежать в улицу и позвала Санюху Вавилова и Фрола Лалетина — соседей. Мужики отняли Меланью от Фили, увещевали служивого, но Филя заартачился: убью, и все!
— Не жить ей таперича! Из-за такой тварюги у меня, может, нутро перевернулось.
— Погоди ужо, Филимон, — гудел Фрол Лалетин, младший брат старосты. — Ты сперва разберись, что к чему. Или забыл, какая ваша тополевая вера? Прокопий Веденеевич радел с Меланьей, как по вашей вере, значит. И ты сам, Филя, веруешь. Дык кто виноват?
— Отрекаюсь от тополевой веры! Отрекаюсь, мужики! В бога веровать надо при воздержании, как по Евангелию, значит, по Писанию.
После разговора с мужиками Филя поостыл малость, но с Меланьей не помирился.
Не одну горячую слезу пролила она под старым тополем. Как ночь, так Филя гонит вон из дома:
— Епитимью на тебя накладываю. Ступай под тополь а молись на коленях всю ночь, радей, тварюга, вместе со своим выродком.
И Меланья, укутав младенца в суконную шаль и в одеяльчишко, коротала ночь под тополем, хоть сердце и заходилось от страха.
Между тем Филя, хозяйничая, отъедаясь сметаной с наливными шаньгами, подружился с фронтовиком Васюхой Трубиным, и тот поучал его, как надо выпроводить отца за бесстыдное сожительство со снохою.
— Не гляди ему в зубы! Дай памяти, чтоб век помнил. Таперича другое время, Филя. Не тополевым толком, а миром, совестью жить надо. Хозяйство подымать надо.
И Филя отважился биться с тятенькой не на живот, а на смерть.
— Али он меня, али я его выпровожу. Срамота-то экая! На всю деревню стыд и паскудство!
Куда девались робость, смиренность и трусоватость! Будто подменили мужика: гусаком похаживал по надворью. За хозяйство-то драться надо! И пара рысаков, первеющих на всю Белую Елань, и три сытых мерина, и три коровы, четыре десятка овец, дюжина колодок пчел, новый амбар, поставленный тятенькой, американская сенокосилка «Мак-кормик», купленная в кредит в Минусинске, конные грабли, сакковский плуг, и все это тятенька приобрел за два года войны, гоняя ямщину на рысаках. И все это бросить, уйти? «Неможно то! Неможно! Меланья-то — моя баба, всем миром осудят содомовца».
Полторы недели отсидел в волостной каталажке Прокопий Веденеевич за оскорбление воинского начальника. Мало того что обругал всячески, так еще и плюнул в лицо в присутственном месте.
— Изыди, сатано! — освирепел старик и про сына Тимофея слушать не стал: — Сатанинское — сатане отдайте, — и от вознаграждения отмахнулся.
— Не старик — дьявол, — сказал про него воинский начальник, но уголовного дела не стал заводить. Как ни суди — родитель прославленного прапорщика!..
Дотащился Прокопий Веденеевич домой, и тут поруха: Филин взбунтовался, «мякинное брюхо!» Встретил отца в ограде, вооружившись кругляшом березовым, и гаркнул, как из трехдюймовой пушки:
— Метись с надворья, содомовец! Аль пор-решу! Прокопий Веденеевич некоторое время молча глядел на увальня, хищно раздувая ноздри, потом двинулся на него, ничуть не убоявшись полена.
— Не подступай, грю! Не подступай! Пришибу!
На выручку Филе через заплот перепрыгнул дюжий Васюха Трубин:
— Дюбни его по башке! Дюбни! За тополевое паскудство! За снохачество. И мово старика такоже надо: за ноги и в Амыл!..
Прокопий Веденеевич успел схватиться за полено, но силы не хватило вырвать. Вцепились друг другу в посконные рубахи, и пошло: то Филя подвесит тятеньке, то тятенька умилостивит Филю. Васюха Трубин топчется рядом да приговаривает:
— Под сосало ему! Под сосало!
— А-а-а, такут вашу, сатаны! Собаки грязные.
— Содомовец, содомовец! Меланья-то — моя баба!
— Нету тебе бабы, мякинное брюхо!
Меланья затаилась в сенях ни жива ни мертва. И тятеньку жалко, и стыдобушка жжет душу: не кинешься на выручку!
— За ноги его, за ноги да к тополю! — помогал Васюха Трубин. И, ухватив старика за ноги, как он ни брыкался, вытащили из ограды и кинули с горки к тополю.
— Тамо-ко лежи, содомовец! — хорохорился Филя, окончательно почувствовав себя хозяином. — Да моли бога, што я не пришиб насмерть!
Прокопий Веденеевич проклял увальня и поплелся в избушку к единоверке Лизаветушке. Жалел Меланыо, младенца Демида, хозяйство, но ничего не поделаешь — сила ушла, не согнешь Филимона в бараний рог!
Лизавета выговорила у Филимона буланого мерина, корову и три овцы для Прокопия Веденеевича.
Неделю встречались, ругались, до мирового суда хотели дойти, но Филя знал: тятенька не из тех, чтоб потащиться в «анчихристов суд», потому и скаредничал.
ЗАВЯЗЬ ОДИННАДЦАТАЯ
I
Никто не знал, что происходит с Дарьюшкой. Она жила своим особенным миром, и мир тот казался ей прекрасным, сложным, переменчивым, возбуждающим. И Дарьюшка, созерцая его, старалась постичь некую истину, но никак не могла сосредоточиться. Видения, картины,
