— Ты как разговариваешь? На фронт бы тебя! Там бы тебе мозги прочистили.
— Што? — Вытянулся подпоручик. — Фамилия?
— Фамилия? — Григорий пригнулся к подпоручику и, сузив глаза, ответил такое, что жандарм потянулся к револьверу. — Тихо, тыловик! Не балуй! — И, опередив Дарьюшку с конвоирами, Григорий быстро пошел к пристани, забежал по трапу на баржу, где Елизар Елизарович о чем-то разговаривал с капитаном.
— Вот она… дочь моя… — трудно провернул таежный медведь, мотнув бородою. — В каюту, значит! В ту, какую указал. Подальше от публики.
— Отец? — У Дарьюшки задергались губы. Сколько же горечи выплеснула она ему в лицо! Это, конечно, ее отец! — Это ты меня отдал на поругание насильникам с оружием? За что, а? За что? Жестокий ты. Жестокий. Пусть, пусть меня терзают мучители! Пусть рвут мое тело хищники, но и для тебя настанет час, отец. Ударит голубой колокол, я само небо не потерпит мучителей. Ударит колокол, ударит!
— Што ты! Што ты, Дарьюшка! Даст бог, и все обойдется.
— Обойдется? — Губы Дарьюшки еще сильнее задергались. — Ты жестокий, жестокий. Я помню. Все помню, как ты держал меня под замком, как мучил Дуню… Ты, ты ее погубил! И меня терзал, как волк овечку. Тогда, в пойме, вот этими своими лохматыми руками душил меня. Глаза твои черные, как две могилы. Змеи в твоих глазах! Когти зверя на твоих пальцах! Гляди, гляди на свои когти, хватай за горло всех. Хватай, души!..
У Елизара Елизаровича дух занялся. Это же публичное посрамление! Презрительно смотрит на него подтянутый, строгий капитан. Что он думает? Подпоручик и тот ухмыляется.
«Господи, осрамила на весь свет!»
Дарьюшка метнулась к Григорию, и в ее печально-потерянных глазах разлилась такая мука, что капитан отвернулся.
— И ты здесь, черный дух? Ну, терзайте же меня, терзайте! Вы вечно кровью питаетесь. Людской кровью, как волки. Ну, что пятишься, зверь в казачьих погонах? Хватай шашку, руби меня! — И, распахнув полы жакетки, выставила грудь. — Вот я, вся здесь. Или ты ждешь, чтобы я сняла платье, как тогда, ночью, и ты будешь рубить меня на куски голую? В тюрьму меня упрятали, мучители, на поругание. За что? За тех несчастных, которых гнали в цепях? Терзайте же, терзайте!..
— Успокойтесь… Успокойтесь, — верещал жандармский щеголь, весьма довольный зрелищем.
Дарьюшка откачнулась.
— Подлец! Ты вчера доволен был, когда тот офицер, что гнал арестантов, терзал мое тело, изгалялся. О боже! Где же люди? — И, взглянув на отца, запинаясь, выговорила: — Они меня… вчера… Хоть бы мне умереть!
— Надо бы сейчас же в каюту, — сказал подпоручик, чуя недоброе.
— Погоди, Иконников, — бросил Елизар Елизарович. — Ну, што они вытворяли, Дарья? Говори.
— Тот офицер… насиловал. А тот ухмылялся потом. Насильники!
— Бред, бред, — юлил подпоручик. — Вы же понимаете, в каком она состоянии. Это же…
Елизар Елизарович сцапал его за скрипучие ремни и гак тряхнул, что с того слетела фуражка.
— Бред, говоришь? Да я из тебя…
— Стойте! — вмешался строгий капитан. — Тут следует разобраться спокойно, господин Юсков. Кулаками и себе повредите и дочери не поможете.
— Я из тебя душу выну! — гремел Елизар Елизарович, не отпуская подпоручика. — Душу твою поганую! Тюремными степами прикрылся, лещ!
— Надо вызвать ротмистра Толокнянникова, — продолжал капитан, взяв Елизара Елизаровича за плечо. — Или пойти к нему. Это же уголовное преступление…
— Пожалуйста, — лепетал подпоручик. — Вы же сами подписали протокол, господин Юсков, что ваша дочь психически ненормальна. И что она напала на конвой в состоянии невменяемости. Как же можно поверить ее бреду?..
— Вранье? — оборвал Григорий. — Она не в таком состоянии, чтобы ничего не помнить.
Меж тем внимание Дарьюшки захватило одно слово на спасательном круге: «Россия». Много, много кругов, и на всех черным но белому: «Россия».
— Россия… Россия… Я так ждала Россию, — промолвила Дарьюшка, глядя на пробковые калачи. — И она пришла, Россия! Но почему она белая? Она же вся в крови. Льется, льется кровь по всей России, а сама Россия белая-белая. Да-да. Я понимаю: пароход «Россия» — это не сама Россия… Хоть бы мне уехать на «России» от насильников с оружием. Везде, везде насильники с оружием. И люди кругом немые, точно камни. Гонят их в цепях, сажают в тюрьмы, мучают на каторгах, и они идут, идут по России, гремят цепями и молчат. Вечно молчат. Долго ли они будут молчать? И царь на престоле сидит в крови, и жандармы в крови, а люди все терпят, терпят, и молчат, как мыши. О боже!..
— Слышите? Как полагаете: в здравом она уме? — съязвил подпоручик, отпущенный наконец Елизаром Елизаровичем.
Капитан напомнил:
— Вы, господин Юсков, вправе потребовать у ротмистра расследования: почему ваша дочь оказалась в тюремной больнице. Разве ее туда определил суд? И почему отправляют под конвоем? Или вы отказались от дочери?
— И в помышлении не было, — воспрял Елизар Елизарович. — До полковника Зубова дойду, до губернатора, до сената! А ну, Дарья, пойдем к ротмистру!
Она покачала головой:
— Я свое прошла. Меня увезет «Россия».
Капитан подсказал: оставить Дарьюшку на пароходе с конвойным солдатом, которому поручено доставить больную в Красноярскую психиатрическую больницу, а с жандармским подпоручиком пойти к ротмистру.
Подпоручик ликовал: физиономия уцелела. А тюремные стены непроглядны: на то и тюрьма, чтоб творить насилие.
Ротмистр, конечно, обещал строжайшее расследование заявления господина Юскова, хотя: «Если ваша дочь невменяемая, то как же можно всерьез принять ее слова? Она и царя помышляет свергнуть!»
Елизар Елизарович, поддержанный капитаном, потребовал освободить больную от конвоя. Ротмистр согласился освободить на поруки с условием, что Юсков непременно доставит дочь в больницу с пакетом и только после того, как будет получен из губернской больницы протокол медицинского освидетельствования, в котором подтвердится, что Дарья Юскова больная, дело по обвинению ее в государственном преступлении будет закрыто ротмистром.
Пришлось Елизару Елизаровичу, не теряя времени, слетать на тройке в Абаканское к своему управляющему, чтобы тот за время его отсутствия отправил бы необходимые товары с пристани Сорокиной в Урянхай и сам поехал туда бы, чтоб вовремя перегнать закупленный скот через Саяны.
Елизар Елизарович собрался в дорогу не один, а, конечно, с Аннушкой, чтоб помогала глядеть за дочерью. Смиренный управляющий не возражал: ничего не поделаешь, коль в лапах медведя!..
III
Тимофей сидел в переднем углу и все еще никак не мог поверить, что Дарьюшка сошла с ума. Она его ждала, Дарьюшка! Мучилась, вынесла издевательства, но не уступила жестокому отцу: не вышла замуж за есаула Потылицына. А он, Тимофей, думал, что она давно замужем, потому и на письма его никто не отвечал из Белой Елани. Оказывается, ни одно письмо не дошло!..
Хотя он был награжден четырьмя Георгиевскими крестами, но на груди у него сверкал один золотой.
Остатки разбитой дивизии, в которой служил Тимофей, еще в Смоленске влились в новую сформированную дивизию, а прапорщик Боровиков
