— Что будет-то с миллионщиками? — спрашивает Меланья.
— Выдавят золотишко, чаво более? — зевнул Филя. Апроська еще вспомнила:
— Елизар-то Елизарович, сказывают, не пьет, не ест под арестом.
— Ничаво! — хмыкнул Филя. — Как живот утянет под ребра, пить и жрать будет. Полтину мне тогда пожалел на параходе, а вот подоспел час — мильены выдавят с его! Так ему и надо: жмон, какого свет не знал, собака! И есаул такоже — собака.
— А бабы-то, бабы-то заарестованных как ревут! На всю улицу! — насыщала Апроська новостями.
— Припекло и баб…
— Ой, как припекло, тятенька! — Апроська звала хозяина тятенькой так же, как Прокопия Веденеевича. — Сказывают, будто Ухоздвигов золото попрятал в тайге.
— Ничаво, красные сыщут!
— Ждут Тимофея Прокопьевича из Минусинска. Ольга-приискательница поехала за им.
Филя поскреб в бороде:
— Тимоху ждут?
— Сама слышала, как Аркашка Зырян сказал: «Сегодня должен быть Тимофей Прокопьич, и мы, грит, устроим миллионщикам полную растребиловку».
— Оно так, устроят! — поддакнул Филя. — Особливо Юскову и Дарье Елизаровне. У Тимохи давно зуб на них. Сила у него огромятущая — в самой чике как вроде генерал. Комиссаром прозывается.
— Зайдет ли к нам в гости-то?
— Чаво ему таперича у нас делать? — огрызнулся уже сонный Филя. — Хлебушка у нас и без него выдавили — жди до другой беды. Нечистый дух и есть!
— Сказывают — голод в Расее?
— Мрут, — снова зевнул Филя. — Они там завсегда пухнут и мрут. На каждой десятине как вшей на гашнике. Лаптями ворочают землю — как не пухнуть? Мы плугами пашем, они — лаптями. Сбруя такая на ногах.
Апроська, выплеснув все новости, с тем же проворством взялась прибирать в избе.
— Какая такая чика есть, где Тимофей Прокопьич генералом? — спросила Меланья.
— Чика? — Филя малость подумал. — Да вроде как сама преисподня, геенна огненна. Не дай-то господи! Спаси и сохрани. В городу песню такую поют: «В губчику попадешь — не воротишься». Оборони господи!
— И ты ипеть в город поедешь… — бормотнула Меланья.
— А чо? Мое дело такое — ямщицкое.
— А вдруг повезешь кого, а он самый что ни на есть красный, и в чику тебя посадят?
— Молчай, дура! — прицыкнул Филя: он и сам о том не раз подумывал. — На молитву таперича…
Меланья зажгла свечные огарыши у икон…
Филимон Прокопьевич первым опустился на колени, за ним Меланья, Апроська, Маня и Димка тоже стали на колени. Филя читал молитву, Меланья повторяла, Апроська подхватывала. А по черным иконам — трепетные блики…
В жилой горнице запищала «нехрещеная душа» — восьмимесячная Фрося. Имени у некрещеной души еще не было, и ее звали по имени няньки — надо ж как-то звать.
Меланья потушила смолевые полешки на каменке, перекрестила цело печи, чтоб нечистый через дымовую трубу не проник, потом перекрестила куть, ухваты, три окна, дверь в жилую комнату и тогда уже легла, не смея потеснить Филю, развалившегося на двух подушках.
— Ежли Тимоха заявится без меня, мотряй не потчуй. Оборони господи! Подтощалую покажи из себя, и такоже Апроська. Пухнем, мол, с голоду. Хлебушка весь вывезли, и Филимон Прокопьевич, скажешь, в город поехал ямщину гонять, чтоб хлебушка купить на пропитанье.
— Али он в другой раз продразверстку потребует? — спросила Меланья. — Брат ведь твой, сродственник.
— Истая дура! Какой он такой сродственник, коль под анчихристом ходит?
— Чо буде-то с миллионщиками?
— Гм… Выведут ночью в пойму и прикончат. Как пить дать. Всех миллионщиков прикончат: казаков подбивали на восстание. Еще есаула сыщут. Аминь тогда!
— И анжинера застрелят?
— Какого анжинера?
— Да мужика Дарьи Елизаровны?
— Прикончат. Всех прикончат.
— Господи!
— Молитвой обороняться надо. Да на деревню мотряй не ходи!
— Спаси Христос!
— В дом никого не пущай.
— Не пущу. Вот те крест — не пущу!
— У тятеньки спроси, ежели придет: возносить ли молитву во здравие святого Анания, какой объявился таперича, али анафему? Ежли, мол, святой Ананий бывал в доме ведьмы Ефимии, то он нечистый дух, должно?
— Спрошу, — тихо обещала Меланья. Но Филя, помолчав, передумал:
— Не, не спрашивай про святого Анания. Сам возвернусь и разузнаю, как и што. А ты с тятенькой в разговор не вступай. Мотряй!
— Ладно, — кротко обещала Меланья.
— Таперь спи. Утре ехать.
Филя отвернулся к стене, потеснив Меланью спиной, и вскоре захрапел на всю избу. Ночь…
V
Когда под шестком загорланил полуночный петух и Филя, насыщаясь крепким сном, вдруг увидел себя в обнимку с телесой искусительницей Харитиньей из Ошаровой, с которой когда-то миловался на сплаве скитского леса по реке Мане, вдруг кто-то настойчиво постучал в ставень из ограды. Меланья проснулась, торкнула мужа в плечо, но разве добудишься, если Филю опеленал такой сладкий сон и он никак не хотел расставаться с Харитиньей из Ошаровой.
— Хтой-то стучится, Филя! — тормошила Меланья.
— Харитипьюшка!.. Шанежка сдобная! — бормотнул муж, чмокая губами.
Меланья так и похолодела. Не первый раз она слышит это имя. И всегда он зовет некую Харитинью во сне и врет наяву. Станет Меланья допытываться — кто такая, Филя пристращает перетягой да скажет: «Святую Харитинью не знаешь, дура, а молитву богу возносишь!» И Меланья сколько раз молилась святой Харитинье. Но как же можно святую Харитинью называть, хоть и во сне, сдобной шанежкой да, чего доброго, целовать ее?
Не ведала Меланья тайны Филимона Прокопьевича. Каждый раз, гоняя ямщину из Минусинска в Красноярск, он останавливался на суточный постой в деревушке Ошаровой, близ Красноярска, в доме вдовушки Харитиньи и миловался со сдобной шанежкой, да еще и подарками ублаготворял белокриничницу-раскольницу весьма веселого нрава. Если бы не хозяйство — давно бы махнул рукой на Белую Елань да подвалился к Харитинье, как бревно к берегу. Жили бы не тужили, души не чая друг в друге. И вот сегодня, засыпая, Филя сладостно подумал о том, как он повезет кого из Минусинска в Красноярск, а на обратном пути завернет в гости к милой. В предвкушении такой отрады и явилась к нему во сне Харитинья… Теперь кто-то стучал в ставень горницы.
Меланья перекрестилась, вышла в темную избу в исподней рубахе, нашарила на каменке серянки, зажгла сальную коптилку.
Стучали в сенную дверь. Кто бы это среди ночи? Набросила на плечи полушубок и, не переступая порога, окликнула:
— Хтой-то?
— Спаси Христе, — узнала голос свекра. — Открой, Меланья.
— Спаси Христе, батюшка!
Старик прошел в избу в своей длиннополой шубе с болтающимся по полу хвостом (не отрезать же половину овчины, если она даже оказалась лишней). Огляделся:
— Чужих никого?
— Нету, батюшка, — потупилась Меланья.
— Слава Христе. Ступай буди Филимона. Да чтоб тихо! Пусть живее оболокнется да придет в моленную безо всякого шума. Ребятенок с Апроськой не вскинь, пусть
