Кто-то схватил Дуню за рукав шубки, и в сторону, к вагону.
— Лезь за мной, дуреха! Под вагон! Живо!
Это хорунжий. Боженька! Конь Рыжий!
Ной сграбастал ее и без лишних слов утащил под вагон.
— Ах, ты, язва сибирская! Сколь ищу! Осподи! Бежать надо от греха подальше. Я оружие и вещи перенес на ту сторону, за насыпь, там нету бандитов. Оттуда бежать надо.
— Как бежать? Куда бежать?
— Экая! Бандиты-то золотишко давить будут, как пить дать.
— Какое у нас золото? Или у вас есть золото?!
— Дуреха! Морда-то у те краснеющая. Живо накинутся. Тогда как? Тебя не отдам — жизни лишусь: отдать — совести лишусь. Одно к другому сплылось: бежать до другой станции. Там подождем, когда выручат паровоз. Не ранее завтрашнего вечера. Рельсы-то на разъезде все разворотили.
Уразумела: «Тебя не отдам — жизни лишусь; отдам — совести лишусь. Одно к другому сплылось».
— А твой ординарец?
— Ему што? Схитрит, Санька тертый.
Перелезли на другую сторону поезда и ползком скатились под откос.
III
В третьем спальном купе переполох. Купец из Екатеринбурга в барашковой шапке, в шубе, сопел, пыхтел, беспомощно двигая пухлыми руками.
Поп Михаил бормотал о погибшем граде Вавилоне; беленькая пригожая Люсьена с монгольской мордашкой, в нарядной шубке и в теплой шали милостиво жалась к черноусому казаку в серой папахе, да и супруг ее заискивал перед служивым:
— Вы как служивый, э-э, смею обратиться, поимейте разговор с этими, которые, э-э? Надо полагать, банда учинит грабеж, э-э?.. Куда ушел ваш хорунжий с дамочкой, а?
Санька успел спрятать свое оружие и кули с добром засунул подальше.
— Завсегда так: грабить будут, — равнодушно ответил Санька. — А хорунжий утопал с Дунькой.
— Что же нам делать?
Санька подкрутил усы:
— Мотню твою, Георгий Нефедыч, как пить дать пощупают. Вот те крест! Меня щупать не станут. Казак? Навоевался? Ну, ладно, валяй дальше. А у тебя сколь добра напихано? Ого-го-го! Много. Мотня к тому же. Соображенье имей.
— Мы же едем вместе! Ради Христа, не оставляйте нас с Люсьеной на произвол судьбы. Ради Христа! Будете вознаграждены.
— Люсьене что? За мотню возьмутся.
— Горе, горе тебе, великий город Вавилон! Город крепкий…
— Батюшка! Э-э, отец Михаил! Ради нашего, э-э благополучия, э-э помолчите со своими псалмами. Как же, служивый? Оружие к чему спрятали? Момент такой, чтоб отпор дать.
Санька не успел ответить, раздался голос в коридоре:
— Ти-иха-а! Всем оставаться по местам. Теснитесь, теснитесь на тот конец по коридору. Живо! Маалчаать! Предупреждаю: хто знает большевиков — укажите, сами помилованы будете. Подготовьте документы и золото. Паанятнааа? Золото! Для войска святого архангела Анакентия Вознесенского, а так и для завоеванья слабоды. За сопротивление без упреждения стрелять будем. Паанятнааа?
Купчина из Екатеринбурга как стоял, так и сел на мягкую, умятую полку, где недавно отлеживал бока хорунжий. Поп Михаил, обалдело таращась на закрытую дверь, растерянно развел руками:
— Нету такого архангела Анакентия Вознесенского. Ни в каких святцах нету.
— К черту святцы! — гавкнул купчина.
— Господи прости! — перекрестился поп.
В коридоре слышались возня и крики пассажиров. Кого-то били, тискали, женщина визжала во все горло. Хлопнул выстрел. Люсьена повисла на шее Саньки:
— Умоляю вас! Умоляю! Вы же казак — поговорите с ними. Может, они поймут. Они же люди, люди.
— Один на банду не сунешься, — буркнул Санька и отступил от Люсьены поближе к двери. — Какое у меня золото? Вот у Георгия Нефедыча, разве. Так за его золотишко я лоб не подставлю. У него мотня, а у меня што?
— Жора! Жора! Ради Христа! Ах, боже, он ополоумел. Передай кошель Александру — сохраннее будет. Да што ты, в самом деле!..
Не дожидаясь, когда в себя придет Жора, Люсьена подскочила к нему, распахнула шубу на лисьем подбиве, но не успела добраться до ремня плисовых штанов, как Жора моментом оправился от шока, руку в карман и — в лапу браунинг. Чуя неладное, Санька — одна нога здесь, другая в коридор, и дверь не закрыл.
— Не дамся, бандюги, грабители! — надулся купчина. — Этот Санька с хорунжим из той же шайки-лейки. То-то он щупал меня ночью, паскуда!..
— Жора! Жора!
— Прочь! Прочь! — рассвирепел Жора.
Из коридора падал слабый свет в темное купе, по коридору кто-то пробежал мимо с винтовкой, а потом Санька — быстро так. Люсьена истерично причитала, сидя на купецких тюках, попик Михаил попытался было вскарабкаться на верхнюю полку, но сорвался и упал на Люсьену, отчего она закричала еще громче. В тот же момент в открытую дверь из-за стены сунулся ствол карабина:
— Выходи, большевик!.. Живо!..
Купец одним махом перескочил в угол. Первое, что попало ему в глаза, — черная лохматая папаха. Не теряя ни секунды, он выстрелил в черную папаху — два раза сряду, карабин покачнулся и упал в дверях. Купчина за карабин, и дверь закрыл. В коридоре еще не опомнились, как купчина защелкнул дверь на секретку.
— А ну, Люсьена, бери карабин. Живо! — призвал свою ревущую супругу. — Бери, говорю. Или из браунинга будешь стрелять?
— Ты не большевик!.. Скажи им!..
— Боже, боже, боже! — частил поп.
— К черту бога! Теперь другой молитвы нет. Или они нас, или мы их, бандитов. Бери! Покажу гадам, какой я большевик!..
Купец взял себе карабин, а Люсьене передал браунинг.
Из коридора кто-то выстрелил в закрытую дверь — щепою ударило купца в нос, и окно тоненько звякнуло — пуля тюкнула. Люсьена раза три выстрелила в дверь. Купец одним махом взлетел на верхнюю полку; Люсьена лезла под полку, но ей мешали тюки. Еще выстрелили в купе из коридора. Поп Михаил завопил: «Господи, помилуй, убийство». Он корчился в темноте на тюках, а купец, приловчившись, саданул раз за разом из карабина в дверь. В коридоре кто-то утробно взвыл: «Аааа!» — и все затихло.
Время ожидания тянулось ужасно медленно. Люсьена мелко и часто причитала. Купец спросил: ранена? Нет? Ну, так чего воешь! Лезь на верхнюю полку. Живо! Да стреляй, стреляй!.. Поп полз к двери, чтобы выбраться прочь из осажденного купе, но купчина рявкнул:
— Назад! Пристрелю, черт в рясе! Лежи там!
Поп тягуче затянул:
— Истлевает душа моя о спасении твоем; когда ты утешишь меня, господи! Когда призовешь?.. Сколько дней раба твоего осталось?..
С улицы трахнули шпалою в окно, и оно со звоном вывалилось. Купец не успел развернуться, как в купе бросили камень будто, и этот камень лопнул со страшным грохотом. Все купе густо задымилось. Купец оглох. Мотал башкой, хватаясь за темя, и тут почувствовал, что у него оторвало ухо, разворотило щеку и в левом боку застрял огненный комок — прожигало насквозь. Но он был еще в себе, соображая, что и как дальше. Позвал Люсьену — ни звука, ни оха, и поп Михаил тоже молчал — упокоился.
— Та-ак, — сказал себе купец, зажимая ладонью развороченную щеку и место, где было левое ухо. — Та-ак, бандюги…
В окно валил
