— Как приедешь домой, чем жить будешь? — спросил ее Ной перед отъездом.
— Есть о чем думать! — отмахнулась Дуня, но тут же высказала сокровенное: — Если бы мне сегодня из папашиных миллионов хотя бы один, я бы сумела сделать из него десять или тридцать.
Ной с сожалением посмотрел на нее:
— Вот и выходит, нечего пенять тебе на отца, коль овца в того же подлеца. Это у тебя сон, Дуня. Только он вчерашний. Не проспи день завтрашний.
— Уж как-нибудь не просплю! А вот когда свергнут большевиков, какой вы будете иметь интерес?
— Совесть мою никто не свергнет. И честь. На том весь белый свет стоит.
II
В вагоне холодище.
Кругом охи и вздохи — ни дров, ни угля! Сытые таились от голодных, как волки от охотников. А поезд тащился так медленно — тошно в окно глядеть. То одна остановка — дров набирают, то другая — воду ведрами в тендер таскают. А люди прут и прут в вагоны — ни дыхнуть!
Разруха!..
В Москве повезло — сели в поезд, идущий до Иркутска через Самару. Ной с Дуней и Санькой упаковались в спальное купе, потеснив бородатого купчину из Екатеринбурга — Георгия Нефедыча, как он себя назвал. Борода стриженая, черная, глаза — у черта взяты — едучие и до того хитрые, насквозь все видят. Известное дело купецкое — глаза надо иметь во лбу и на затылке, иначе облопошат. Купчина ехал с молоденькой бабенкой — Люсьеной звать — пригожая собой, полненькая, сдобная, еще поп из Омска подселился, отец Михаил — худущий, будто век некормленый, высокий, с позолоченным крестом на черном священническом одеянии. Поп забрался со своими корзинками на верхнюю полку и пел оттуда псалмы Давида тихо и нудно. Купчина устроился на полу, вернее, на вместительных тюках и мешках, перетянутых веревками: подкатывался к Ною, чтоб тот со своим ординарцем, в случае чего, защитил бы его, разумеется, за приличное вознаграждение. Хорошенькая, беленькая Люсьена, широколицая, скуластая, смахивающая на монголку, доверительно поглядывала на богатыря офицера, но, не преуспев, отметила своим вниманием черночубого ординарца в белой бекеше, а тот — с моим почтением!
Стало их в третьем купе шестеро — печальной судьбы сотрапезников. В других купе набивалось по десять человек и больше. И в коридоре классного вагона — веслом не повернуть.
Санька устроился на тюках — другого места не было, щупал купчину, как бы ненароком, так, что у Георгия Нефедыча сон пропал. По всей ночи вертелся, перекладывая из одного кармана в другой браунинг, а Санька в пику браунингу — револьверище системы наган, чей, мол, козырь убойнее! У хорунжего при себе была сабля, как и у ординарца Саньки, револьвер и кавалерийский карабин: при боевом снаряжении отпустили. Дуня Юскова, отдохнувшая от охов и вздохов, в некотором роде неприкосновенная, тащила своего спасителя Ноя на каждой станции и полустанке поглядеть на народ, как и что происходит на великой российской дороженьке!
— Экая ты неуемная! — сопел Ной, но не отказывался от вылазок.
Какой сговор произошел у Саньки Круглова с Георгием Нефедычем, Ной не знал. На вторую ночь от Москвы Санька потушил стеариновую купеческую свечу на фарфоровом блюдце и вскарабкался на верхнюю полку погреться к хорошенькой Люсьене. Купчина и ухом не повел. Пущай, мол, греются, только бы черночубый казачина не щупал мотню: в мотне лосевой кошель болтался, туго набитый золотыми империалами. Санька, понятно, ущупал кошель…
За окном промерзшего вагона снег — пустыня, дымящиеся, нахохлившиеся деревни, мертвые колокольни и медленный, самый медленный в мире пассажирский поезд восемнадцатого года.
Ночь. Глубокая ночь…
Скрежет тормозов — удар, визг железа. Санька Круглов трахнулся с верхней полки на купчину, тот заорал во всю пасть:
— Граабют!..
На Саньку свалился поп Михаил, темень, переполох. Во всем вагоне рев, гвалт, визг.
Поп Михаил вопит:
— Господи, помилуй! Господи, помилуй!
— Кажись, крушенье, — первым опомнился Ной и, открыв дверь, схватил бекешу, шашку, карабин, поспешно выбежал из вагона узнать, что произошло?
Путь впереди разворочен. Пассажиры из вагонов, как горох из решета. А кругом — снег, сухой, скрипучий — в бога, креста, давай, машинист, Самару!..
Бегут. Бегут. Качаются в снежной метелице волчьи глаза свечевых фонарей, путь разворочен! «Ааа! Ааа!» — вопит горластая толпа, и бегом, бегом к дымящимся вагонам на втором пути безвестного разъезда.
Поезд с продовольствием шел из Сибири в Петроград — поезд с продовольствием пустили под откос.
Как тут было? И что тут было? Скрежет и вой стонущего железа, хруст и треск ломающихся товарных вагонов, облако пара от лопнувшего котла, слетевшего с рельс и железным лбом своротившего деревянный телеграфный столб. Возле столба — оборванные струны проводов, и в этих струнах свистит ветер — ветер и мороз! Искромсанные, сжеванные вагоны. Некоторые вагоны-теплушки горят, там ехали люди — охрана, и все они, эти люди, обезображенные, валяются на рельсах. В шинелишках, в полушубчишках, кто в чем. Едкий дым стелется в морозной стыни. А по разъезду всадники с шашками — всадники с шашками! Возле разъезда — подводы, подводы, подводы. Какие-то мужики в шубах горбятся под кулями с хлебом — грабят пущенный под откос эшелон с продовольствием.
Конные надрывают глотки:
— Наааазаааад! Паааа ваагооонаам!
Стреляют. Из винтовок, револьверов. В кого стреляют?! Кто стреляет?!
По рельсам, по шпалам, по откосу — потоки пшеницы, мешки с мукой, крупой, туши скотского мяса — в ледяном распятье. Рельсы выворочены, шпалы вздыблены — катастрофа! Вся Россия разворочена сейчас, как этот пущенный под откос продовольственный эшелон из Сибири.
— Ааааа! Г-гаг-га-га! — стонет толпа, пятясь от всадников.
— Пааа ваагооонаам!
На досках от разбитого, догорающего вагона лежат обгорелые трупы. Дуню тошнит, и она, отступая, упирается в чьи-то спины. А тут еще поп Михаил, длинноволосый, без шапки, с крестом на черной шубе, устрашающе гудит:
— Горе, горе тебе, великий город Вавилон! Горе нам, горе, погрязшим в блуде и неразумении! Бесы нас крутят и мутят — будет еще, глаголю вам, пир сатаны! Внемлите, православные!..
— Боженька! Боженька! — бормочет Дуня, затираемая со всех сторон.
Тискают, давят, месят друг друга, толпа орет в тысячу порожних глоток — орет, орет, а что — сам черт не разберет. Бегут. Бегут. Падают. Подхватываются. Завьюживают сбочь пассажирского поезда, рассасываясь по вагонам.
Дуня бежит, бежит — сердце или лопнет, или разопрет грудь. Гонят, гонят конные бандиты с винтовками и шашками. Дуня видит всадника в белой папахе, шашка свистит над головой. «Пааа вааагооонааам!..» — базлает чертов
