— Значит, ваш полк достаточно боеспособен, чтобы перебросить его на Северо-Западный фронт для борьбы с немцами?
Ной Васильевич вытаращил глаза:
— Такого не говорил, извиняйте. Полк наш, как вот известно из протоколов митингов, окончательно развалился. С таким полком только бежать от Гатчины до Вятчины, — кстати вспомнились слова ординарца Саньки.
Ленин засмеялся, приговаривая: «От Гатчины до Вятчины!»
— В таком случае, как же подписать мир с сильным противником?
Ной Васильевич взопрел — нижняя рубаха к лопаткам прилипла, и по спине, чувствовал, соль стекала под брючный ремень. Вот он каков, Ленин-то!
— Не с моим умом, товарищ председатель Совнаркома, обсуждать такие вопросы, извините великодушно, — уклонился хорунжий. — Про мир или войну с Германией Совнарком, должно, решит умнее меня.
Но и от Ленина не так-то просто было уклониться. Он обязательно хотел узнать: какие мысли у казачьего хорунжего о предлагаемом германскому командованию сепаратном мире?
Ной отважился сказать:
— Мои думы, товарищ председатель, хлебопашеские, казачьи. Ну, а если по-казачьи, то деды говорили так: с сильным не дерись, с богатым не судись.
— Именно! Немцы в данный момент достаточно сильны! — согласился Владимир Ильич и, провожая Ноя к выходу, сказал: — Передайте мой сердечный привет минусинцам и особенно сознательным крестьянам и трудовым казакам.
Ной поклонился, сдвинул задники сапог, так что шпоры тренькнули, развернулся и вышел из кабинета строевым шагом.
V
Беды не ждут урочного часа — накатываются нежданно.
Все началось утром 29 января.
Ной с Санькой не успели еще позавтракать, как прибежал к ним, запыхавшись, Карнаухов и, не переводя дух, шарахнул:
— Беда, товарищ Конь Рыжий! — Впопыхах Карнаухов запамятовал имя-отчество и фамилию председателя полкового комитета. — Солдаты бегут. С винтовками, боеприпасами, со всеми шмутками. А ночью, как только что узнал, из команды пулеметчиков сбежали с товарным поездом семеро и утащили «льюис» с патронными цинками и один «максим». Это же надо!
Под Ноем будто фугас взорвался: так и подпрыгнул.
— Пулеметы сперли? А вы где были, командир батальона? Спрашиваю!?
— Дежурил в штабе!
— Дрыхли вы в штабе, Карнаухов! А еще фельдфебель! Пулеметы у него сперли! Солдаты бегут вооруженными и тащут полковое имущество. Эт-то што такое, а?! Сей момент в штаб своих комитетчиков.
Карнаухов сгорбился, развел руками и растерянно пробормотал:
— Нету.
— Кого нету?!
— Комитета батальона. Еще ночью уехали с теми пулеметами. Пятеро пулеметчиков, а двое — члены комитета.
Ной сел — ноги не держали.
— И Ларионова нету, — дополнил Карнаухов.
— Што-о-о?
У Ноя дух занялся. Ларионов — председатель батальонного комитета, прапорщик с двумя Георгиями, отменный командир, на него-то особенно надеялся Ной, и вдруг! Быть того не может!
— Вечером смылся из полка. Он же из Москвы — бежать близко. Тут ведь как произошло… когда вы были в Смольном, поступил приказ о демобилизации от командующего Крыленко, а ночью кто-то из штаба шумок пустил, што большевиков арестовали в Брест-Литовске, и немцы прут в наступление. С того и полыхнуло по казармам.
— Господи помилуй! И тут успели серые, — рычал Ной, одеваясь. — Никакого наступления немцев не предвидится. Сам председатель Совнаркома Владимир Ильич Ульянов, если бы ему было известно о предстоящем наступлении немцев, не дал бы согласия демобилизовать полк. Слова о том не было! А тут, пожалуйста, шарахнулись, как дурные овцы за слепым бараном. Да нет! Не слепой баран подпустил такую воньку, чтоб солдаты бежали с оружием и растаскивали бы полковое имущество! И ты тоже, комбат! Как мог не знать, что происходит в казармах ночью?
Карнаухов виновато опустил голову.
Ной как бы нечаянно приблизил к нему нос, принюхался:
— Эв-ва ка-ак! От тебя же перегаром прет за сажень! Эт-та еще что такое, а? Под арест пойдешь! Сей момент в гарнизонную тюрьму запру!
Карнаухов нечто невнятное пробормотал о своих именинах, да Ной не стал слушать: под арест! Пуще всяких преступлений он считал пьянство при исполнении воинской службы, тем паче на дежурстве в штабе полка!..
— Александра, — оглянулся Ной Васильевич на ординарца. — Живо одевайся. Мчись за комитетчиками полка, штоб явились в штаб. Будем разбираться с комбатом Карнауховым. — И Карнаухову: — Идите в штаб.
VI
Творилось нечто уму непостижимое…
Солдаты с оружием толпились на перроне, в зале ожидания вокзала, поджидая поезд на Петроград, и оттуда по Николаевской дороге на Москву или еще куда, только бы не задержаться в Гатчине.
Напрасно надрывал глотку Ной, уговаривая солдат и казаков вернуться в полк, чтоб разъехаться честь честью, без стыда и позора, с демобилизационными документами, с харчевыми листами и без казенного оружия и прочих вещей, да не тут-то было: глухи и немы, как камни. Спрессовались в тугой кулак и ноль внимания на горластого Коня Рыжего, мол, кукиш тебе с маслом! Катись отселева.
— Выслуживается, рыжий, перед Совнаркомом!
— Чтоб ему звезду на лоб навешали!
А тут еще Санька протиснулся к Ною и вполголоса сказал:
— Нету комитетчиков.
— Как так нету?! — зыкнул Ной.
— Убегли. Чистое дело, смылись. Как Сазонов, так и Крыслов с Павловым. На конях удули. Куда они токо ускакали, лешии?
Вот когда Ной почувствовал, что у него ни силы, ни власти!
День выдался морозный, без мглы и тумана с Балтики, а Ною жарко — по хребтине соль выступила.
— Очумели вроде, — со вздохом признался, когда отошли от станции. — Надо поднять сотню Мамалыгина. Силою разоружить серых баранов!
Санька свистнул.
— Чего свистишь?
— Ищи ветра в поле! С Сазоновым удрал Мамалыгин.
Ной остановился и злющим взглядом пронзил Саньку.
— Истинный бог, смылись! — побожился ординарец. — Хучь сам иди проверь. Я и так весь в мыле, пока обежал казармы. Забыл сказать. Комиссар тебя ждет в штабе и ишшо ктой-то. Урядник оренбургский, Иван Христофорыч, тоже там. Просить будет за арестованных. Отпустил бы ты их! Как там не суди, хучь кричать на меня будешь, а стерву пулеметчицу я бы не стал спасать. Сколь матросов посекла, а потом и казаков.
Ной ничего не ответил, погрузился в думу, как камень в омут.
Так они прошли одну, другую улочку и повернули не в сторону штаба, а к гарнизонной тюрьме — одноэтажный каменный домик между двумя казармами.
Санька повеселел: пронял-таки Ноя Васильевича! Освободит казаков. Чтоб из-за шлюхи да еще в гарнизонке держать. Ее бы, гадюку, как вшу, щелкнуть надо, а не в наряды буржуйские выряжать.
Санька никак не мог смириться с потерею богатства, обнаруженного в тайнике. Правда, на его долю еще много добра осталось, да ведь неизвестно, что возьмет себе сам председатель. Шепнуть разве Терехову, чтоб он на прощанье с Гатчиной понаведался на квартиру телефонистки — Санькиной милашки, и там бы упокоил проститутку Дуньку. Нет, лучше не говорить. Ной Васильевич моментом раскроет, и тогда самому Саньке несдобровать, как сообщнику тереховских баламутов, расшатавших полк. Ох, лют Ной Васильевич! За измену — расстрел! А какую-то Дуньку спиной заслонил.
«Ишь, лежачую не бьют, — вспомнилось Саньке. — Раздавить бы ее гадину, как вшу!..»
Ной занялся делами арестованных
