Чуб у атамана поник.
— Выходит, надежды нету вымести большевиков из России?
— Смешно! Буржуи или капиталисты работать будут у станков на заводах и фабриках? Углекопами в шахтах? Или за плугами ходить?
— Дык восстанья же! Повсеместно хлещут!
— Ну дак что! После тумана земля в другом складе виднеется. То и восстания. Офицеры с помощью чехов почали, а как будет дальше, одному богу известно! — И помолчав, с огорчением сказал: — Беда у нас в главном. Программы не имеем.
— Какой программы?
— Как вот у большевиков. Это ведь они затвердили на весь мир: земля — крестьянам; фабрики и заводы — рабочим; народу трудовому — свобода; буржуям и дармоедам — пинок в зад! А мы что можем обещать? Буржуев и капиталистов вернуть — только и всего. Говорунов еще от всяких серых партий. Более ничего не имеем. Вот в чем у нас полнейшая чересполосица!
Батюшка Лебедь погнулся на лавке, призадумался. А в самом деле, что они, белые, дадут народу?
— А ежли самим нам перехватить у большевиков, чтоб земли всем мужикам и казакам без всякого возмездия и налогов, а фабрики те — мазутчикам?
— Ну, батяня!
— А што? За такое дело все подымутся. А-апределенно!
— Это и прозывается большевицтвом! Смыслишь? И ежели брякнешь где при офицере этакое — не помилуют. Твое дело призывать казаков на восстание, чтоб вернуть буржуазию, всех капиталистов, а так и говорунов, у которых язык на все стороны болтается. Чехи почали и — уйдут потом. После них, должно, припожалуют из-за Урала красные. Офицерье высшее, само собой, покатится к Тихому океану во Владивосток, а там на корабли с награбленным добром, и — поминай как звали! Ну, а вы тут царапаться будете, расхлебывать заваруху.
— Эв-ва ка-ак! Ну, а ты куда метишь?
— Не «закудыкивай», батяня! Известно, в какую сторону двинусь, за офицерами!
— Дык што же мне делать, скажи?! — И борода старого Лебедя задралась вверх.
— Мозгами ворочать надо! А более ничего не добавлю. Самому тошно!
Разошлись по своим постелям, как не сходились. Батюшка Лебедь подвинул супругу на деревянной кровати, ворча, улегся, тяжко вздыхая. Ну сынок! Эв-ван в каком он тайном «союзе» состоит! Чтоб им всем подохнуть, гадам! Сами же восстание сготовили, подтолкнут к побоищу, а потом, как не выгорит, удуют в заморские страны с награбленным добром! И Ной за ними, стервец. Не булки бы тебе, обжора, из отсевной муки, а камни напихать в кули, штоб ты ими подавился! То-то не скобленула его ни одна пуля на позиции — на тайных советах заседал с офицерьем и генералами, а казаки головы сложили, и в том числе старший сын Василий!..
II
Трудное дело — мозгами ворочать, — а надо, надо, чтоб собственную голову не потерять. Минуло еще два дня без происшествий, и вдруг среди ночи снова раздался стук в окно.
— О, господи! — тяжко ворчнул отец. — Еще хтой-то, кажись, примчался.
Хотел поднять Анастасию Евстигнеевну, но ведь она же через него перелазить будет, пыхтеть да сопеть; сам вышел в куть.
— Хто там? — окликнул батюшка Лебедь, выглянув в улицу. Ага! На коне кто-то, а дождина так-то поливает, ну как из ведра! Небо лопнуло, что ли? Неделю льет.
— Атамана! Живо!
— А, штоб вам всем скопытиться! — выругался батюшка Лебедь и, накинув мокрый шабур на голову, пошел из избы. Приоткрыл калитку, спросил:
— Чаво ишшо?
— Атаман?
— Нету таперь атамана. Станичный Совет имеется.
— Што-о-о! — рыкнуло фистулой чье-то горло, и на коне к калитке. — Фамилия?
— Лебедь.
— Василий Васильевич?
— Ну и што?
— Кэ-эк рэ-эзгэ-ва-ариваешь?!
Эге! Не иначе, из офицеров. Капюшон дождевика на голове, а из-под полы выглядывает низ шашки, карабин за плечом стволом вниз.
— Распустились, сволочи! Большевиков обнюхиваете? Мы вам по-окажэ-эм! Сва-абоды вам захотелось? Па-алучитэ-э! Передашь пакет хорунжему Лебедю.
Быстро протянул атаману что-то белое. Атаман принял пакет, успевший намокнуть.
— А казаков, атаман, мы еще тряхнем! Мы им покажэ-эм! А ты моли бога, што у тебя сын в героях!
Вздыбил коня и ускакал в темень непогодья, только копыта зашлепали по грязи.
Батюшка Лебедь выпустил заряд матерков на всю ограду и, усмиряя злой дух, вернулся в дом. Сын успел вздуть огонь, оделся, поджидал.
— Хто еще приезжал?
— Из вашей головки сволота какая-то! — туго провернул батюшка и сунул сыну пакет. Тот вскрыл его и прочитал у лампы:
«Г. X. Л.
Немедленно явитесь указанный пункт. Пароход отойдет шестнадцатого. Немедленно!
А. Е. К. В. Б.»— Ну, што там? — не терпелось узнать старому Лебедю.
Сын сунул ему записку:
— Можешь прочитать, а потом сожгу.
Батюшка Лебедь прочитал.
— А што обозначают буквы, не скажешь?
Ной взял серянки со стола, подошел к русской печи, поджег записку (догадался: записка Селестины Ивановны, как и условились), подождал, покуда не сгорела, ответил:
— Скажу, да только ты от меня ничего не слышал! Первые буквы: «Господин хорунжий Лебедь», а последние: «Атаман Енисейского казачьего войска Болотов».
— Эв-ва! А Сотников как же?
— В министры сготавливаем, — отчаянно врал Ной.
— Сопливый из него министр будет! С одним дивизионом управиться не мог.
— Батяня! — И в голосе сына зазвучала колокольная медь. — За такие слова на наших доблестных белых министров мы ставить будем кажинного к стенке без промедления! Мы — не большевики, не запамятуй. И про свободу — ни гу-гу! Это вы на Ленина несли всякое — большевики дюжили. А у нас другого склада будет разговор.
— Спасибочка!
— Атаман! — зыкнул сын на отца. — Эт-то что за дисциплина?
Батюшке Лебедю на миг показалось, что глазищами сына посмотрел на него дьявол. Да и сын ли ему этот рыжий верзила, на голову выше родного отца?!
— Закладывай лошадей в тарантас. Грузи, что сготовлено. До рассвета выедешь. Да поспешай только! И моего саврасого заседлай. Помчусь до тебя.
— Али не вместе?
— В ЧК заехать можно вместе!
У батюшки Лебедя вскипала до того лютая злоба, что он ничего уже не мог сказать «их благородию» сыну; повиновался. Пущай метется на свой пункт! А он, атаман, потихоньку шумнет казакам! Ужо погодите! Мы тоже с мозгами. Подумаем еще!..
И — подумали. Таштыпские казаки выступили против Советов самыми последними, да и то под угрозою арестов и расстрелов…
III
Дождь все так же полоскал темную, нахохлившуюся станицу, когда Ной в дождевике вышел из ограды и подался к дому своего бывшего ординарца Саньки Круглова. В переулке непролазная грязища. Темно и сыро. Ни в одном доме огня. Спят казаки, как те солдаты в казарме, где довелось побывать Ною в трудные гатчинские дни! Как-то они еще взыграют?
Почти рядом со старым домом Саньки возвышался сруб из пихтача и кедра: определил по запаху свежеобтесанных бревен. Торчали стропила, еще не покрытые тесом; дом
