— В мальстве еще потерял.
— Крестовая! Крестовая!
— Что обозначает — «крестовая»?
— Линии такие. Крестовые называются. Вертеть тебя будет жизня и так и эдак, а богатства не вижу. Пустошь, Ноюшка. И жены на линии нету. Век холостовать будешь, кажись. Экий, а?! Сила-то какая в тебе, а линия — одинокая, ущербная. Женская линия должна рядом с твоей коренной идти, а — нетути. Как корова языком слизнула. Лучше бы мне не смотреть на твою карту. Ну, не сокрушайся. Не всегда жизня складывается по ладони. В Красноярск поедешь?
— Туда.
— Просьбы нет ко мне?
— Есть.
— Говори, покель мой притих. Три часа било! Вот тебе и линии! У него вить на руке — долголетье, и три жены по стремени коренной линии. А он и одной не имел, ежли меня не считать. Какая я ему жена? Восьмидесятый разматываю, а ему — сорока семи нету! И ноне сгаснет. Чем я прогневила господа бога, не ведаю!.. Третьего мужика хоронить буду, господи!.. Ладно, не будем печалиться, пока в доме нету покойника. Какая просьба?
У Ноя не выходит из головы страшная история, рассказанная Селестиной в Гатчине.
— Сперва хочу спросить: Вы были при дяде Кондратии, когда его убили? Ну, помните, по дороге на Минусинск, еще в 1907 году? Вы же рассказывали.
— С чего тебя занесло в даль этакую? Не по дороге, а в Ошаровой. Деревня под Красноярском. Под новый год было, помню. В последний день рождества.
— Как это произошло?
— Да просто: налетел эскадрон Кондратия на беглых. Мужики натакали. Точно, грят, те самые подпольщики, которых власти ищут. Облава была на них в Красноярске. Поранили, да не изловили. С дохтуром едут. Тоже из ссыльных…
И, вспомнив давнее, бабушка разволновалась:
— Я б их, гадов, на раскаленных сквородках жарила, истинный бог! Помню, как еще в девятьсот пятом всю их дружину мазутчиков загнали в те железнодорожные мастерские, обложили, как волков, и гранаты им подкидывали. Жарко было, а — дюжили! Более недели отсиживались. Кондратия мово у тех мастерских ранило, да не шибко.
— С чего вы на них налетели в Ошаровой?
— Сказала же! Мужики послали. Ну, захватили в избушке на самом краю деревни. Двух раненых, а двое успели убежать. Тайга-то рядышком! С теми ранеными возилась жидовка. Глаза, как сейчас вижу, — чернущие, волосы черные, длинные, а сама этакая злющая волчица!..
Ну, мой Кондратий проткнул одного шашкой, тут она в него и стрельнула из револьвера. Как мы не увидели — не в ум, не в память!..
Кондратий охнул и повалился боком на железную печку. Я кинулась к нему, а у него — глаза стеклянные. Кончился! В самое сердце пуля попала. Никулин — знаешь его? Старик теперь. Вот он! Успел отобрать у жидовки револьвер, да в нее самуе пальнул, да поранил токо. Тут я спохватилась. Вырвала из мертвой руки Кондратия шашку, и… господи прости!.. Не к ночи вспоминать экое!..
Ной погнулся на лавке и долго молчал, а потом спросил, да глухо так, с придыхом:
— Батюшка ваш — Семен Анисимович Мещеряк?
— Аль запамятовал?
— А Григорий Анисимович Мещеряк — дядей будет?
Не понимая, куда клонит рыжеголовый Ноюшка, бабушка удивилась:
— Штой-то кидает тебя, Ноюшка, то в одну, то в другую сторону?
А Ноюшка тихо так, не глядя на бабушку:
— Стал быть, зарубили вы в той избушке двоюродную сестру свою.
— Окстись! Аль умом тронулся?
— Родную дочь Григория Анисимовича Мещеряка.
— Да ты чо несешь-то?! Жидовку зарубила. Али я из памяти выжила, што ль?!
— Не жидовка она была, а из рода в род казачка, как вы сами. Селестина Григорьевна Мещеряк, а по замужеству — Грива. И тот, что убежал в тайгу, был — доктор Грива. Он и теперь в Минусинске проживает.
— Да ты што?! Нет, нет! Брехня, брехня! Штоб сестру Селестину… Да, нет! Откель набрался?
— От самого доктора Гривы, Ивана Прохоровича, — соврал крестник. — Он говорил, как сгибла его первая жена, революционерка, в деревне Ошаровой. Тут я и вспомнил, что слышал от вас.
Бабушку подхватила некая сила с лавки и понесла спиралью по избе — боком, боком. Сунулась к порогу, кинула веник на другое место, протопала в куть, заглянула в цело печи, на кухонном столике переставила порожние, прожаренные в печке глиняные кринки, и тогда уже снова села на лавку, спросила:
— Давно узнал у дохтура Гривы?
— Как был в городе.
— Сказал про меня?
— Не говорил.
— Ох ты, господи! Правда ль то? Ужли была Селестина?!
— Разве вы ее не видели, когда еще жили на Дону?
— Как же не видывала! Мы ведь переселились в Сибирь с Кондратием в восемьдесят пятом! Помню ее гимназисткой… До чего же она выглядистая была! Вся в болгарку, што дядя Григорий с Турецкой войны привез. И статность, и пригожесть. А умнющая-то, умнющая!.. В Петербурге училась на каких-то женских курсах, не в памяти, учительницей стала, там же и замуж вышла за военного дохтура. Фамилью дохтура запамятовала!..
— Грива его фамилия.
— Не помню. А потом она с доктором в Севастополь переехала…
— Глаза и волосы у нее были черные?
— Черну…
Не договорив, бабушка схватилась ладонями за шею — задохнулась. Уставилась на Ноя, и рот закрыть не может.
Со стены три раза прокуковала кукушка.
Ной поднялся уходить.
— Теперь просьба у меня к вам, бабушка. Меня тут не будет. Ну, а батюшка, как и все казаки, сами знаете, какие бывают в ярости и безумстве. Поговорите с ними, чтоб не захлебнулись они в людской крови, когда шумнет по уезду восстание. Пущай укрощают в себе дьявола!.. В порубленных и убитых могут оказаться братья и сестры, племянники и племянницы, отцы и дети, а так и чужие да безвинные.
Бабушка отчужденно смотрела на Ноя и ничего не понимала.
Ной попрощался с нею — не слышала. Виденье открылось перед ее затуманенным взором. Будто бы пришла к ней в дом черноглазая двоюродная сестра Селестина Григорьевна, смотрит, смотрит обвинно, не моргая мертвыми глазами: «За что ты зарубила меня, сестра? За что? За что?!»
— О, богородица пресвятая! — со свистом вырвалось у Татьяны Семеновны. — Убивцы мы! Все как есть — убивцы! Иди, иди! Ступай! — махнула рукой Ною — подняться с лавки не могла.
Ной поспешно оделся и ушел в непогодь ночи. Чуть-чуть брезжил рассвет.
Дома ждали слезы — мать ревела в голос; сестренки облепили, а русокосая Лизушка — рук не могла оторвать от брата. Так-то льнула и плакала к своему единственному защитнику. У самого Ноя в носу вертело, да и у батюшки атамана голос пропал. Ной попросил отца, чтоб он взял с собою Лизушку — пущай побывает в городе и еще раз свидится с ним перед отъездом.
Такое это было время.
И кровь. И слезы.
И печаль, печаль, печаль!..
V
Ненастье.
В дороге было так же пасмурно и дождливо.
Под вечер на
