Знали ли Оливер с Люси об этих двух женщинах или же других его тайных и нетайных связях, что было неизбежно в таком узком кругу в конце 20-ых начале 30-ых, этого Петтерсон так и не смог понять. Однако они не сплетничали и не поощряли разговоры, и никто из них за все то время ни на минуту не проявлял посторонних интересов. Это казалось несвойственно Оливеру, который до женитьбы легко и на равных вращался в среде летчиков и других жизнерадостных гуляк, с которыми познакомился во время войны. Но с каждым прожитым годом он казалось, становился все более удовлетворенно и счастливо привязанным к своей жене, без всякой при том сентиментальности и навязчивости, а даже с открытой мужественностью и уверенностью, на фоне которых семейная жизнь Петтерсона начинала казаться пустой и бесцельной, стоило ему только задуматься о ней, что он старался делать как можно реже. Что касается Люси переезд в маленький городок и заботы о ребенке делали ее более взрослой и раскованной, и только в редких случаях на какой-то большой вечеринке Оливер мог оказаться в центре внимания, оставив Люси скучать в уголке, и тогда-то к Петтерсону возвращался старый образ гостьи в собственной семейной жизни, а не совладельца общего счастья.
У них был только один ребенок. Тони рос смышленым и красивым мальчишкой, послушным и воспитанным. Единственным последствием отсутствия братьев и сестер стала его несколько нервная привязанность к матери. Когда Люси не оказывалось дома после его возвращения из школы, или если она задерживалась в магазине, мальчик начинал ждать ее сидя на кровати и обзванивая по телефону, стоящему на ночном столике, всех знакомых, у которых по его предположению могла оказаться мама. Серьезным тихим голосом он говорил в трубку: «Здравствуйте, это Тони Краун. Я хотел узнать, нет у вас случайно мамы. Спасибо. Нет ничего не случилось». Этот диалог стал обычным для десятка друзей семейства Краунов. Оливер, который, естественно, был крайне недоволен этой привычкой, называл сына с любовью и некоторым раздражением «телефонист».
Как говорил Петтерсон, ребенок не был болен ничем таким серьезным, что не могли бы излечить братик или сестричка. Но почему-то Люси так и не забеременела снова, и когда Тони исполнилось десять лет, Крауны просто оставили надежду на то, что у них будут еще дети.
Эти годы Петтерсон считал самыми счастливыми в своей жизни. И не в Краунах дело, или не только в Краунах. Это был период, когда Петтерсон утверждался, расцветал, видел новые горизонты, открывающиеся ему. Но все его успехи были оттенены фоном домашнего очага Краунов, с их открытой дверью, непринужденной раскованностью общения, дружбой Оливера, теплотой и преданностью Люси и малыша, которую он ценил вдвойне, так как сам детей не имел. И называл любовью, но только про себя да и то с легкой иронией, придавало его ощущениям оттенок ожидания и тайного удовольствия всякий раз, когда он стоял у ее двери с замиранием сердца нажимая кнопку звонка.
Сидя в «бьюике», идущим по вечерним воскресным дорогам на приятной скорости пятьдесят километров в час, он снова искоса глянул на Оливера. Интересно, что бы он сказал, хитро подумал Петтерсон, если бы прочитал сейчас мои мысли. Как чудесно, что мы не обладаем способностью заглянуть в души своих друзей.
— Сэм… — начал Оливер не отрывая глаз от дороги.
— Да?
— Ты рассчитываешь еще вернуться на озеро этим летом?
— Постараюсь, — ответил Петтерсон.
— Сделай мне одолжение.
— Какое?
— Оставь миссис Уэльс дома, — решился наконец Оливер.
— Не понимаю, о чем ты… — начал было Петтерсон изо всех сил стараясь изобразить удивление.
Оливер заулыбался.
— Брось, Сэм… — примирительно сказал он.
Петтерсон засмеялся.
— Ладно, — ответил он. — Прощай, миссис Уэльс.
— Мне-то все равно, — оправдывался Оливер. — Это подача Люси.
— Люси, — повторил Петтерсон. — О, — и он ощутил, что покраснел от смущения, и тут же понял, что больше не приедет на озеро этим летом, с миссис Уэльс или без нее.
— Добровольная ассоциация верных жен, — сострил Оливер, — на страже интересов своих членов. Несколько миль они проехали в полном молчании. Затем Оливер снова заговорил.
— Сэм, что ты думаешь об этом мальчике? Баннере?
— Нормальный парень, — проговорил Петтерсон. — Думаю, вполне хорош для Тони.
— Если удержится, — сказал Оливер.
— Что ты имеешь в виду?
— Люси ему устроит веселую жизнь, — усмехнулся Оливер. — Держу пари, что через неделю я получу письмо с жалобой, что он чуть не утопил Тони или же научил его ругательствам и что ей пришлось уволить его.
Оливер покачал головой.
— Господи, как трудно воспитывать единственного ребенка. И ко всему еще не совсем здорового. Иногда я гляжу на него и дрожь берет при мысли о том, что из него может получиться.
— Все с ним будет в порядке, — сказал Петтерсон, не только в защиту Тони, но и глубоко веря в это. — Ты чересчур нервничаешь.
Оливер только хмыкнул в ответ.
— Чего ты хочешь? — спросил Петтерсон. — Хочешь гарантии, что он станет правителем штата или выиграет мировой чемпионат штангистов? Чего ты добиваешься от него?
Оливер задумчиво сгорбился за рулем.
— Ну, — начал он, снижая скорость. — Ничего особенного я от него не хочу. — Он ухмыльнулся. — Просто хочу, чтобы ему везло.
— Не волнуйся, — успокаивал его Петтерсон. — С такими родителями ему обязательно повезет. Это у вас семейное.
Оливер улыбнулся, и Петтерсон был почти уверен, что в этой улыбке было достаточно иронии и горечи.
— Я рад, что ты так считаешь, — сказал Оливер.
И что ты знаешь об этом, подумал Петтерсон, внезапно вспомнив свое невольное открытие, сделанное у озера несколько часов тому назад, — Оливер разочарованный человек. При всем, что у него есть, он не считает себя удачливым. Чего еще он ждет от этой жизни?
Глава 5
Через неделю Люси написала Оливеру, что Баннер прекрасно справляется со своими обязанностями и что ему удалось завоевать расположение Тони, расчетливо позволяя ему общаться с ним в свободное от работы время. Молодой человек был жизнерадостен, писала она,
