У ее благоверного не было с собой ничего, кроме журналов и газет «Интернешнл геральд трибюн» под мышкой. Он бросил их на сиденье напротив меня и помог ей раздеться. Вешая шубу на плечики, он краем задел мое лицо, и меня обдало сильным запахом духов.
— Ох, извините, — сказала блондинка.
— Ничего, пожалуйста, — угрюмо улыбнулся я.
Она вознаградила меня улыбкой. Ей было лет двадцать восемь, и пока еще у нее были основания считать свою улыбку наградой. Я был уверен, что она не первая жена своего мужа, может быть, даже и не вторая. Мне она сразу не понравилась.
Муж тоже разделся, но фуляровый шарф не снял. Усевшись, он вытащил из кармана сигарочницу.
— Билл! — укоризненно воскликнула блондинка.
— Я на отдыхе, милая. Позволь мне покейфовать.
— Надеюсь, вы не возражаете, если муж закурит.
— Вовсе нет, — подтвердил я, довольный хотя бы тем, что это устранит одуряющий запах ее духов.
Муж протянул мне сигарочницу.
— Благодарю, я не курю, — солгал я.
Маленькими ножницами он обрезал кончик сигары. У него было багровое мясистое лицо с тяжелой челюстью, холодные голубые глаза и толстые грубые пальцы с маникюром. Ему было далеко за сорок. Мне не хотелось бы работать у него или быть его сыном.
— Настоящая гавана, — похвастал он. — Дома у нас теперь такую не купишь. Но Швейцария, слава Богу, ладит с Кастро. — Вынув золотую зажигалку, он закурил сигару и откинулся назад, с удовольствием пуская клубы дыма.
Я уныло поглядел в окно на покрытую снегом сельскую местность. Еще недавно я тоже собирался легко и приятно провести здесь время. Мне вдруг захотелось выйти на первой же станции и вернуться домой. Но где теперь мой дом?
Поезд вошел в туннель, и в купе стало совершенно темно. Мне было приятно в темноте. Я вспомнил о своей ночной службе и решил, что темнота — существенная часть моей жизни.
Выйдя из туннеля, мы поднимались все выше в горы, выбираясь из серого тумана, висевшего над швейцарской равниной. Муж дремал, склонив набок голову, его потухшая сигара лежала на пепельнице. Жена с увлечением читала юмористические страницы «Геральд трибюн». Выглядела она глупо: губы поджаты, глаза по-детски блестят из-под леопардовой шапки. Неужели, подумал я, это то, что деньги могли бы дать мне?
Почувствовав, что я смотрю на нее, она подняла глаза, кокетливо хихикнув:
— Обожаю смешное.
Нелепо улыбнувшись, я бросил взгляд на ее бриллиант, заработанный, без сомнения, законным замужеством. Она присматривалась ко мне искоса — похоже, она никому не глядела прямо в глаза.
— Где-то я вас уже видела, верно?
— Вполне возможно.
— Вы в среду летели самолетом? С лыжным клубом?
— Да, летел.
— Вот видите. Но я убеждена, что видела вас и прежде. Быть может, в Солнечной Долине?
— Никогда не был там.
— О, это удивительное место для лыжников. Там каждый год встречаешь одних и тех же людей со всех концов света.
Засопел муж, разбуженный нашими голосами. Открыв глаза, он с нескрываемой враждебностью уставился на меня. Я почувствовал, что враждебность — это его естественное, укоренившееся состояние, которое временами вырывается наружу, прежде чем он успеет спрятать его под личиной вежливости.
— Ты знаешь, Билл, — сообщила ему блондинка, — этот господин летел с нами в самолете, — и сказала так, словно это было радостным событием для всех нас.
— Ну и что? — пробурчал муж.
— Мне всегда очень приятно встретить за границей американца. И общий язык, и все такое. А европейцы ведь ужасно фальшивые люди. Ну, по этому поводу можно и выпить немного. — Она открыла свою шикарную сумочку и вынула изящную серебряную фляжку с колпачком в виде трех хромированных стаканчиков, один внутри другого. — Надеюсь, вы пьете коньяк, — улыбнулась она мне, осторожно наливая.
Рука у меня задрожала, и немного коньяку пролилось на пол. Случилось это потому, что в этот момент ее муж снял шарф, окутывавший шею, и я увидел на нем темно-красный шерстяной галстук. Это был или тот галстук, что лежал в моем пропавшем чемодане, или точно такой же. Он закинул ногу на ногу, и я тут же заметил, что на нем ботинки уже не новые, совершенно такие же, как и мои, что остались в чемодане.
— Что ж, за того, кто первым сломает себе ногу в этом году, — поднял стаканчик муж, хрипло рассмеявшись. Уверен, что у него-то самого никогда не было никаких переломов. Он был из тех, кто не болел ни разу в жизни и не знал никаких лекарств, кроме, быть может, аспирина.
Я одним глотком выпил коньяк. Мне необходимо было прийти в себя, и я был рад, что она тотчас налила мне второй стаканчик. Подняв его, я галантно поклонился ей, широко и фальшиво улыбаясь, а в душе желая, чтобы поезд потерпел крушение, чтобы их обоих задавило и я мог бы обыскать как их самих, так и их багаж.
— Вы, видно, люди бывалые в путешествиях, — льстиво сказал я.
— Будь начеку за границей, — отозвался муж. — Вот наше правило. — Он протянул мне руку. — Меня зовут Билл Слоун. А это моя маленькая жена Флора.
Я пожал ему руку и назвался. Рука у него была жесткая и холодная. А его маленькая Флора (килограммов, должно быть, на семьдесят) обаятельно улыбнулась и налила мне еще коньяку.
К тому времени, когда поезд прибыл в Сан-Мориц, мы совсем подружились. Я узнал, что они из Гринвича в штате Коннектикут, что Слоун строительный подрядчик, самостоятельно выбившийся в люди, что Флора, как я и предполагал, не первая жена, что у него взрослый сын, который, слава Богу, не из длинноволосых, что сам Слоун голосовал за Никсона и дважды был в Белом доме, что суматоха, поднятая вокруг Уотергейтского дела, уляжется через месяц и сами демократы будут сожалеть о ней, что это третья поездка супругов в Сан-Мориц, что в Цюрихе они задержались на два дня, чтобы Флора сделала покупки, и что, наконец, они собираются остановиться в отеле «Палас».
— А вы где остановитесь, Дуг? — спросил Слоун.
— Тоже в «Паласе», — без колебаний ответил я. Мне, конечно, нельзя было позволить себе такую роскошь, но я решил, что ни в коем случае, чего бы это ни стоило, не должен терять их из виду.
В Сан-Морице я настоял, что подожду вместе с ними, пока они получат свои вещи из багажного вагона. На их лицах, однако, ничего не отразилось, когда я снял с полки свой большой темно-синий чемодан с красной окантовкой.
— Чемодан-то у вас не заперт, — заметил Слоун.
— Сломан замок, — объяснил я.
— Надо срочно починить. В Сан-Морице полно итальянцев, — наставительно произнес Слоун.
Его интерес к моему чемодану мог иметь какое-то значение, а мог быть и совершенно случайным.
У них
