— Вот он! — крикнул Бенджамин и невежливо ткнул пальцем в сторону Леви. — Вы его пропустили, это огородное пугало, а меня… меня провалили, так?.. Да чем вы тут только занимаетесь? Как прикажете это понимать?
— Эй ты, — визгливо огрызнулся Леви, — давай полегче! Я-то тут при чем?
— Мистер Леви абсолютно в норме, — злобно огрызнулась женщина-врач. — Следующий!
— Это он-то в норме?!
— Формально да, — ответила врачиха.
— Ну а кто же тогда формально я? — спросил Бенджамин. — Урод, что ли?
— Никто этого не говорил, мистер Федров. — И женщина сделала знак подойти следующему юноше. — Формально вы страдаете ожирением.
— Но ведь должен быть какой-то выход… — пробормотал Бенджамин, чувствуя, как его захлестывают гнев и отчаяние. Он стоял в одних кальсонах и носках, держал в руке одежду и отчаянно боролся за свое право на существование. А пятнадцать или около того других молодых мужчин с усмешкой наблюдали за этой сценой.
— Выход есть. Вам надо сбросить лишние двадцать два фунта, мистер Федров, — ответила врачиха. — И прийти сюда снова, через три месяца.
— Может, еще ногу отрезать? Глядишь, тогда и потеряю двадцать два фунта! — совершенно выйдя из себя, заорал на нее Бенджамин.
— Дело ваше, мистер Федров, — сказала врачиха. — Следующий!
Из больницы он вышел точно в тумане. Ему хотелось орать, ругаться, выкрикивать непристойности, вступить в коммунистическую партию или же найти организацию, борющуюся за отстранение женщин от медицинской практики. Но вместо всего этого он вошел в парк, нашел скамейку, залитую лучами июньского солнца, сел на нее и, обхватив голову руками, начал размышлять о своей погибшей жизни. Семья его уже давно жила с вечно запертыми дверями и отключенным телефоном. Мало того, шторы на окнах были постоянно опущены, чтоб не явились кредиторы. Родители так гордились, что он сдал экзамены и был теперь готов присоединиться к «аристократии» бедного еврейства — миру учителей и ученых, хотя на деле его работа сводилась бы к обучению восьмилетних детишек чтению и письму. А кроме того, к решению арифметических задачек, где неизбежно фигурировали полдюжины груш или надо было подсчитать, сколько стоит десяток апельсинов. Нет, работа учителя считалась в те дни почетной, и все они с нетерпением ждали момента, когда наконец можно будет жить с поднятыми шторами и включенным телефоном.
Бенджамин тихо застонал. Нет, сегодня он не вернется в свой дом, находящийся на осадном положении, безработным. И не важно, что это будет за работа. В кармане лежала газета, «Нью-Йорк таймс». Он достал ее, развернул и нашел раздел объявлений, потом пошел на вокзал и купил билет до Нью-Йорка.
Было уже около восьми вечера, но все еще светло, когда он свернул на узкую улочку, застроенную небольшими домиками с обшарпанной штукатуркой, в одном из которых жила его семья. Видимо, по той же, что и у них, причине многие дома стояли запертыми и выглядели так, точно жильцы давно покинули их. Специально, из предосторожности, он перешел на противоположную от своего дома сторону и все время озирался — что, если вдруг где-то затаился сборщик счетов или контролер, разносящий повестки за неуплату? Затем быстро перебежал через улицу и отпер дверь ключом.
Отец сидел в гостиной, в рубашке с короткими рукавами и босой. Израиль ходил по домам, предлагая разные кухонные приспособления, а это означало, что каждый день он проходил многие мили по разогретым солнцем тротуарам. Вот почему, возвращаясь вечером домой, он первым делом снимал ботинки. На коленях у него лежала вечерняя газета, но электричество в доме отключили еще с месяц назад. И в комнате с опущенными шторами было слишком темно, чтобы читать. А потому он просто сидел в плетеном кресле с высокой спинкой, уставившись на фотографию на стене напротив. На снимке были запечатлены Бенджамин с Луисом на пляже, их возили на море, когда старшему брату исполнилось шесть. Бенджамин вошел в комнату и подумал, что отец сейчас наверняка думает о том же, что и сам он. Как было бы хорошо и здорово, если бы ему, Бенджамину, снова было шесть. Тогда им удалось бы начать жизнь сначала, и она, возможно, повернулась бы совсем иначе.
К этому времени Бенджамин уже научился распознавать по позе отца, удачный ли у того выдался день. Если Израилю удавалось продать товара больше чем на пять долларов, он сидел с высоко поднятой головой. Сегодня он сидел опустив голову.
Гостиная так и сверкала чистотой — благодаря неусыпным стараниям и трудам Софи Федровой. Неспособная победить Депрессию, изменить экономику страны, отдать долги, выкупить заложенные семейные вещи, Софи Федрова боролась с трудными временами единственным доступным ей способом в стенах собственного дома. Она скребла, чистила, полировала, выбивала пыль, подметала, мыла и неустанно расставляла все по своим местам с точностью до сантиметра. Таким образом она яростно говорила «нет» окружавшему их хаосу, готовому каждый день поглотить их всех.
Комната выглядела, как музей. Экспонат «Б»: «Гостиная в доме, принадлежавшая людям нижнего среднего класса. Обставлена мебелью из Гранд-Рапидс,[117] circa[118]1934 годом».
Из кухни доносились звуки — мать готовила ужин. Бенджамин от души надеялся, что вдруг каким-то чудом матери не окажется дома. Но она была дома. Она всегда была дома.
— Привет, па, — сказал Бенджамин.
Отец поднял голову и улыбнулся ему. Стоило отцу посмотреть на своих сыновей секунду или две, и настроение у него тут же улучшалось.
В гостиную вошла миссис Федрова в безупречно белом накрахмаленном фартуке, обхватывающем ее все еще тонкую талию. Бенджамин обнял и поцеловал мать. И задержал ее в объятиях чуть дольше, чем обычно.
— Что у нас сегодня на ужин? — осведомился он, стремясь отсрочить неприятный разговор.
— Ничего особенного. Гамбургеры, — иронично улыбнувшись, ответила мать. — Ну, когда выходишь на работу?
— Завтра, — ответил Бенджамин.
— Прямо завтра? — удивилась мать. — Но ведь летом в школе обычно каникулы.
— Ты лучше сядь, мам, — сказал Бенджамин.
— Я не хочу сидеть, — ответила она. И вся так и сжалась и приготовилась к самому худшему. — Что случилось?
— Я получил работу, — сказал Бенджамин. — Но не в системе школьного образования.
— Что это значит — не в системе образования? Ты ведь сдал экзамены или нет?
— Думал, что сдал, — ответил Бенджамин.
— Что значит «думал»? — резко спросила мать. — Нечего говорить загадками.
— Не прошел медосмотр в
