Из холла они прошли в гостиную. Рудольфу никогда в жизни не приходилось бывать в такой огромной комнате. Высокие окна наглухо закрыты бордовыми бархатными занавесями. На стенах ряды полок с книгами. Много картин: нарумяненные дамы в нарядах девятнадцатого столетия, внушительного вида бородатые пожилые мужчины, большие, писанные маслом пейзажи в паутине трещин. На рояле разбросаны переплетенные в альбомы ноты, у соседней стены — бар. Просторный мягкий диван, несколько кожаных кресел, столик с кипой журналов. Неимоверных размеров светлый персидский ковер, очевидно, сотканный сотни лет назад, неискушенному глазу Рудольфа показался просто выцветшим и потертым. К их приходу Перкинс разжег огонь в большом камине. Поленья на толстой железной решетке уютно потрескивали, лампы — их в гостиной было шесть или семь — струили мягкий вечерний свет. Рудольф немедленно решил, что когда-нибудь и он будет жить в такой вот комнате.
— Замечательная комната, — искренне восхитился он вслух.
— Слишком велика для одного человека, — сказал Бойлан. — Я налью нам обоим виски.
— Спасибо. — Его сестра в баре на вокзале заказывала тоже виски. Сейчас она в Нью-Йорке из-за этого человека. Может, это и к лучшему? Она написала, что наконец-то нашла работу. Играет в театре. Ей платят шестьдесят долларов в неделю.
— Ты хотел позвонить, — напомнил Бойлан, наливая виски. — Телефон на столе у окна.
Рудольф снял трубку.
Он надеялся, что Джули не будет дома, но она сама подошла к телефону.
— Руди! — радостно воскликнула она. Рудольф почувствовал угрызения совести.
— Джули… я насчет сегодняшнего вечера… Кое-что изменилось.
— Что изменилось? — спросила Джули ледяным тоном. Удивительно, как такая симпатичная девушка, умеющая петь, словно жаворонок, в то же время могла говорить таким металлическим, скрипучим голосом.
— Я не могу сейчас тебе объяснить, но…
— Почему же ты не можешь сейчас объяснить?
— Не могу, и все. — Рудольф взглянул на Бойлана, но тот стоял к нему спиной. — В общем, давай отложим на завтра. В кино будет та же картина, и…
— А ну тебя к черту! — И она бросила трубку.
С минуту Рудольф стоял молча, потрясенный. Как девушка могла быть такой… такой решительной?
— Вот и хорошо, Джули, — сказал он в немую трубку, — значит, до завтра. Пока. — Сыграно неплохо. Он повесил трубку.
— Вот твое виски, — подал голос Бойлан с другого конца комнаты, никак не отреагировав на телефонный разгр.
Рудольф подошел к нему и взял стакан.
— Твое здоровье! — сказал Бойлан, поднося виски к губам.
Рудольф не мог заставить себя сказать за ним «ваше здоровье», но от выпитого ему сразу стало тепло, и виски не показалось ему таким уж противным.
— Спасибо, что остался. Не люблю пить один, а сейчас мне было просто необходимо выпить. У меня сегодня был ужасно скучный день. Да ты садись, — он указал на большое кресло возле камина. Рудольф сел, а он встал напротив, облокотившись на каминную доску. — Приходили страховые агенты по поводу этого нелепого пожара в день победы. Ты видел, как горел крест?
— Я слышал об этом.
— Странно, почему выбрали именно мое поместье?. Я не католик, не негр и не еврей. Куклуксклановцев явно ввели в заблуждение. Страховые агенты интересовались, нет ли у меня врагов. Наверняка есть, только они себя не афишируют. Им следовало бы поставить крест ближе к дому, чтобы этот мавзолей тоже сгорел, — я был бы счастлив. Мой дед строил его на века, и я теперь вынужден здесь жить. — Бойлан рассмеялся. — Извини, я слишком разговорчив. Но так редко выпадает возможность поговорить с кем-нибудь, кто бы хоть чуть-чуть понимал, о чем ты говоришь.
— Тогда почему вы здесь живете? — с юношеской логикой спросил Рудольф.
— Я обречен, — ответил Бойлан мелодраматичным тоном. — Я прикован к этой скале, и орел клюет мою печень. Ты знаешь, откуда этот образ?
— Прометей.
— Скажите пожалуйста! Вы что, проходили это в школе?
— Да. — Ему хотелось добавить: «Я еще и не то знаю, мистер».
— Бойтесь семейного могущества! — воскликнул Бойлан. Он уже допил свое виски и подошел к бару налить себе еще. — На тебя давит бремя обязательств перед семьей, Рудольф? У тебя есть предки, чаяния которых ты не смеешь не оправдать?
— У меня нет предков.
— Настоящий американец, — заметил Бойлан. — А вот и сапоги.
В комнату вошел Перкинс, неся высокие болотные сапоги, полотенце и пару светло-голубых шерстяных носков. Он поставил сапоги возле Рудольфа, полотенце повесил на ручку кресла, а носки положил рядом на край стола.
Рудольф снял свои мокрые заштопанные носки и хотел сунуть их в карман, но Перкинс тут же забрал их у него. Вытерев ноги полотенцем, пахнувшим лавандой, Рудольф надел принесенные ему носки. Мягкая шерсть. Он встал и натянул сапоги. На одном колене зияла треугольная дырка.
— Точно по мне. — Пятьдесят долларов, подумал он. Не меньше. В этих сапогах он чувствовал себя почти д'Артаньяном.
— Я купил их, кажется, еще до войны, — сказал Бойлан. — Когда от меня ушла жена. Я думал, что начну рыбачить… Для компании завел собаку, огромного ирландского волкодава. Отличный пес. Он у меня пять лет был. Мы друг к другу необыкновенно привязались. А потом кто-то его отравил. Да, у меня, должно быть, есть враги. А может, он просто гонялся за чьими-нибудь курами.
Рудольф снял сапоги и держал их, словно не зная, что с ними делать.
— Боже, да они, кажется, порваны, — заметил Бойлан.
— Ничего, я отдам их в починку, — поспешно сказал Рудольф.
— Нет, я попрошу Перкинса, и он сам приведет их в порядок. — Бойлан подошел к столу и добавил себе виски. — Хочешь посмотреть дом?
— Да, — ответил Рудольф. Ему было любопытно, что Бойлан называет оружейной.
— Идем. Это поможет тебе, когда ты сам станешь предком. Будешь знать, как досадить своим потомкам.
В холле стояла большая бронзовая скульптура: тигрица, вцепившаяся когтями в спину буйвола.
— Искусство, — задумчиво сказал Бойлан. — Будь я патриотом, мне следовало бы отдать ее переплавить на пушку. — Он распахнул створки огромной двери, украшенной резными купидонами и гирляндами. — Бальный зал.
— И он включил там свет.
Комната была, пожалуй, не меньше гимнастического зала в их школе. С высокого потолка свисала закутанная в простыню огромная хрустальная люстра. Вдоль отделанных темными деревянными панелями стен стояли ряды стульев, накрытых чехлами.
— Отец мне рассказывал, что мать однажды пригласила сюда на бал семьсот человек. Оркестр играл вальсы. Двадцать пять вальсов подряд. Ничего себе, правда? — Он погасил свет, и они прошли в глубь дома. Бойлан приоткрыл дверь в громадную комнату с множеством книг. Здесь пахло кожей и пылью. — Библиотека, Вольтер и так далее. Киплинг… А вот оружейная. — Бойлан распахнул следующую дверь и включил свет.
В застекленных витринах красного дерева стояли дробовики и охотничьи ружья. Стены
