Трейси улыбнулась. У нее была обворожительная улыбка, естественная, почти детская, вокруг глаз собирались прелестные крохотные морщинки, но улыбалась она редко, словно ей было безразлично, нравится она окружающим или нет.
— Итак, — сказал он, — вступительная часть завершена.
— Вступительная к чему? — Внезапно ее голос стал жестким.
— Я имею в виду биографию. Идем дальше.
— И куда? — решительным тоном спросила Трейси.
Теперь настала его очередь пожать плечами:
— Все зависит от нас.
— Вы чересчур опытны, — сказала она.
— Почему вы так считаете?
— Умеете говорить с женщинами. Все по плану. Немного тихой музыки, хорошо отрепетированная ария, и вот мы уже в постели.
— Возможно, вы правы, — задумчиво произнес он. — Извините. Но поверьте, ни с кем на свете я не говорил так, как сегодня с вами. Убей меня Бог, я и сам не понимаю, почему это сделал. Надеюсь, вы мне верите.
— Это тоже звучит заученно, — упрямо сказала она.
— Я начинаю думать, что вы для меня слишком крепкий орешек.
— Может быть. — Она поставила бокал. — А теперь мне пора домой. Завтра рано вставать.
— В субботу?
— Я приглашена за город.
— Как и следовало ожидать, — сказал он. — Я тоже приглашен завтра за город.
— Как и следовало ожидать, — улыбнулась она.
Майкл рассмеялся.
— Но я не поеду, — сказал он.
— В таком случае и я остаюсь.
Он удивленно покачал головой:
— Ваши движения слишком стремительны для меня. Любая команда НХЛ примет вас с распростертыми объятиями. Я просто сбит с толку.
— Завтра я свободна.
— По счастливому совпадению… — начал он.
— Приходите ко мне в час дня. Выпьем по бокалу. Потом пойдем в уютный маленький ресторанчик неподалеку. Ну что, встаем?
Он оплатил счет, они поднялись, направились к выходу. Мужчины смотрели на нее, а женщины — на Майкла.
Они поймали такси, и Трейси назвала Майклу номер своего дома на Шестьдесят седьмой улице. Он дал адрес шоферу.
— А я живу на Шестьдесят шестой улице, — сказал Майкл. — Это знак свыше.
— Знак чего?
— Не знаю. Просто знак.
В машине они сидели поодаль друг от друга. Когда такси подъехало к шикарному перестроенному особняку, где находилась ее квартира и студия, Майкл попросил шофера обождать и проводил Трейси до парадного.
Отперев замок, она повернулась к нему:
— Спасибо за спагетти и вино. Я рада, что тетя почувствовала себя усталой.
— Спокойной ночи. До завтра.
— Вы не поцелуете меня на прощание?
— Я не знал, что мы зашли так далеко, — упрямо сказал он.
В ресторане Трейси удалось поставить его на место, и он не хотел давать ей новых преимуществ.
— Ну, не говорите глупости. — Она потянулась и поцеловала его.
Губы у Трейси были мягкие, душистые. Он не обнял ее.
— Пока, — небрежно бросила она, распахнула дверь и исчезла.
Он посмотрел на закрытую дверь, спустился по ступенькам к такси и дал шоферу свой адрес. Заводя машину, таксист обернулся и сказал с ирландским акцентом:
— Согласись, приятель, она настоящая красавица.
— Это точно, — сказал Сторз.
Когда такси, свернув за угол, подъехало к его дому, Майкл уже знал, что сделает ей предложение. Может быть, завтра.
Глава 4
Через три месяца они поженились в доме ее родителей в Хамптоне, где Трейси выросла. Кроме шафера, старого Корнуолла, все гости на скромной свадьбе были друзьями и родственниками невесты. Миссис Лоуренс удивилась, когда Майкл сообщил ей, что с его стороны приглашен только один человек.
— Я знаю в Нью-Йорке тьму людей, — пояснил Майкл, — но, кроме Корнуолла, им всем и дела нет до того, женат я или холост.
Ему понравились миссис Лоуренс и отец Трейси — высокий интеллигентный человек, который, сколотив состояние, оставил пост президента фармацевтической компании и теперь наслаждался чтением книг, общением с природой и летними прогулками по заливу на двадцатипятифутовой парусной лодке.
Обе младшие сестры Трейси оказались хорошенькими и жизнерадостными, но в их чертах не было той строгой классической красоты, которой отличалась она. Вся семья одобрила выбор старшей дочери, и свадьба стала настоящим праздником, только мать Трейси, целуя Майкла после церемонии, немного всплакнула и сказала:
— Как жаль, что ваша бедная мама всего этого не видит.
Майкл промолчал.
В течение двух месяцев, пока шел развод, они ночевали то у нее дома, то у него. Она не разрешала Майклу оставлять у себя в квартире одежду и сама ничего не оставляла у него. Она не объясняла свою непреклонность в этом вопросе, а он не настаивал. Майкл любил Трейси без памяти, был целиком поглощен ею и не узнавал себя — теперь для него не существовало других женщин.
У них не было раз и навсегда заведенного порядка. Она могла позвонить вечером и сказать, что сегодня занята. Трейси никогда не уточняла, чем именно она занята, а ее тон ясно указывал на неуместность дальнейших расспросов. Такие вечера он проводил в кино, у телевизора или за книгой. Поначалу женщины продолжали приглашать его на вечеринки или в театр, но Майкл неизменно отвечал, что сегодня работает дома, и через несколько недель звонки прекратились.
Хотя Трейси регулярно ходила в свою контору где-то в районе Пятидесятых улиц, она часто рисовала в студии, и Майкл любовался ее со вкусом выполненными цветочными фантазиями в приглушенных тонах, смелыми, яркими абстрактными орнаментами. Когда Майкл входил в незнакомую комнату, он всегда старался найти ее работу и радовался, если ему это удавалось. Он привык к однообразию студенческого беспорядка, но охотно представлял себе, какой веселой и уютной сделает Трейси ту квартиру, куда они скоро переберутся. Трейси удалось побороть ненависть Майкла к искусству, которая была делом рук его матери, и он охотно ходил с ней по выставкам и даже в оперу.
— Благодаря тебе, — говорил он Трейси, — филистер во мне окончательно повержен.
— Дай мне только время, — отвечала она.
— Но как мне изменить тебя?
— Не получится, дружок.
— Ладно, — смирился он, — я и не хочу, чтобы ты менялась.
Он грезил наяву, сидя за рабочим столом, в разгар совещания мог вспомнить выражение глаз Трейси, нетерпеливый поворот головы, стройную фигуру, изящное тело с прекрасными формами, бархатистую кожу, темпераментную, но благородную жестикуляцию. Они никогда не возвращались к разговору о ее первом муже, но однажды, прогуливаясь с Майклом по пляжу, мистер Лоуренс неожиданно сказал:
— Да, с вами ей повезло больше, чем с тем, первым.
Во время свадьбы мистер Корнуолл тепло пожал руку Майкла и заявил:
— Ты можешь гордиться своим выбором, мой мальчик. Теперь я понимаю, почему последние месяцы у тебя был такой отсутствующий вид. — Он снисходительно, от души рассмеялся. — Теперь ты угомонишься, перестанешь носиться, как петух по курятнику, и
