— Мистер Альберт, я — Джоэль Джонстон с Ганимеда, из Лернер-сити. Моих родителей звали Бен и Эвелин Джонстон, они жили в этом же городе. Я только что закончил колледж имени Ферми. Я люблю вашу дочь Джиннию — так люблю, что словами не выразить! — и она любит меня. Я хочу известить вас о том, что намерен в самом скором времени попросить у вас ее руки. Я готов сообщить Дороти Робб все необходимые сведения, которые позволят вам узнать обо мне все, что нужно.
Я закончил тираду. Я сделал свой выстрел — и теперь мне не оставалось ничего другого, как ждать, чтобы узнать, здорово ли я все испортил. Дверь за Ренником с тихим шелестом закрылась. Я остался один-одинешенек в львином логове.
Мужчина, к которому я только что обратился, абсолютно бесстрастно смотрел на меня в упор, но при этом с таким вниманием, что оно ощущалось почти физически. Казалось, стоит самой маленькой мышце на моем лице дрогнуть, и это сказало бы ему что-то на редкость важное. Он так долго смотрел на меня, что я заподозрил, что все испортил, — что это не мистер Альберт, а сам господь бог Конрад. Мне ужасно хотелось перевести глаза на второго мужчину в поисках подсказки, но я не в силах был отвести взгляд.
— Хорошо и смело сказано, — наконец подал голос мужчина. — Моя дочь сделала интересный выбор, мистер Джонстон. Удачи вам.
Только выдохнув, я осознал, что все это время не дышал. Больше он мне не сказал ни единого слова.
— Как вы узнали, кто из нас кто? — спросил второй мужчина. — Моих фотографий вы видеть не могли. Их не существует.
На долю секунды у меня мелькнула мысль о том, что ночью меня озарило, и я отчетливо представил себе, как выглядит отец моей невесты. Но я вспомнил о совете Ренника: «Не валяйте дурака».
— Я этого не знал, Конрад. Пришлось угадать.
Он кивнул.
— И как вы угадали?
Я не знал, что ответить. Губы сделали это сами. Они разжались, и с них слетело:
— Щеки Джинни.
— Что вы сказали?
Тут я пригляделся и понял, что имели в виду мои губы.
— Скулы Джинни, сэ… Конрад. Скулы и уши. Они особенные. У мистера Альберта такие же.
Его губы сложились так, как если бы он произнес звук «а», но никакого звука он на самом деле не произнес. Мистер Альберт сидел с каменным лицом.
Я начал догадываться, почему не существует фотографий старшего Конрада. У актеров есть выражение: «Он нефотогеничен». Это означает, что актер, каким бы талантливым он ни был, просто-напросто для этого дела не годится. Никто бы Конрада на кастинге не отобрал.
Не сказать, чтобы его лицо было невыразительным, совсем наоборот. Просто он не выглядел достаточно бессердечным, бездушным и безжалостным, каким в моем представлении должен выглядеть глава межпланетной корпорации. Он выглядел… образованным, мудрым и добрым. На кастинге он бы вполне сошел, скажем, за блестящего университетского профессора, преподавателя какого-нибудь теплого и пушистого предмета вроде экологии, или социобиологии, или поэзии, или даже богословия. Студенты обожали бы его и писали бы ему письма спустя годы после окончания университета, чтобы рассказать ему о том, как он перевернул их представления о жизни. Но заведующий кафедрой из него ни за что не получился бы, потому что он не сумел бы шагать по трупам.
Я понимал, что лицо обманчиво. Это был Конрад из Конрадов. И все же это было не то лицо, которое бы вдохновляло бессчетные армии безжалостных акул, составлявших империю Конрадов. Такое лицо скорее успокаивало бы их матерей. Ему больше подходила роль Человека-Тайны, которого никто никогда не видел.
— Садитесь, Джоэль, — сказал Конрад.
Кресло оказалось необычайно удобным, и чем дольше я на нем сидел, тем более удобным оно становилось. Все шло не так уж плохо…
— Меня известили о том, что моя внучка Джинния Энн открыла вам, кто она такая на самом деле, а вы приняли ее предложение относительно супружества…
Я раскрыл рот, но не смог произнести ни звука.
Он продолжал быстро, как человек, решивший поскорее закончить свою речь, какой бы банальной она ни была.
— Я сердечно поздравляю вас с удачей, Джинни — с проявлением здравомыслия и вас обоих — с наличием хорошего вкуса. Я желаю вам обоим большого счастья, я уверен, что вы станете достойным и ценным членом нашего большого семейства; а теперь мы изложим пункты и условия, которые могут возникнуть…
Я еще шире раскрыл рот, но снова не смог произвести ни единого звука.
Конрад едва заметно прищурился. Глава межпланетной корпорации с явной неохотой заподозрил меня в заторможенности.
— …Если только вам не будет более удобно, чтобы вас представлял посредник?
Пришлось побороть отсутствие дара речи.
— Нет! — удалось выпалить мне, и я даже ухитрился добавить: — Я…
Но Конрад уже шпарил дальше:
— Нет. Конечно, нет. Превосходно. Уверен, Джинни ясно изложила вам семейную ситуацию, объяснила все тонкости и вкратце ознакомила вас с положением дел.
Уж лучше бы, черт возьми, она этого не делала!
— Предварительный генетический анализ, — продолжал дед Джинни, — дал удовлетворительные результаты, чего и следовало ожидать, учитывая вашу наследственность.
Видимо, он счел, что уже получил мое согласие.
— Хочу добавить, что я считаю этот анализ обычной формальностью, и произведен он был исключительно с той целью, чтобы удостовериться в интуиции и здравом суждении моей внучки. Вы оказались именно таким, как она говорила о вас. Но я доволен ее выбором. Знаете, я встречался с вашим отцом. Много лет назад, когда он прибыл на Землю для получения премии.
— Значит, вы и со мной встречались, — выпалил я.
— Что-что?
— Я от него никуда не отходил во время этого путешествия.
— А, — произнес Конрад, произвел мысленные подсчеты и сделал вывод о том, сколько же мне тогда было лет. — О! — Вспомнив о чем-то, он едва заметно вздрогнул. — У…
Из гласных ему осталось произнести только «и», да еще, пожалуй, «э».
И вдруг я тоже кое-что вспомнил.
— И! — воскликнул я. — И я вас укусил. Никогда раньше не видел, чтобы кто-то так старательно пытался не нахмуриться.
— Да. — Конрад сдался и все же нахмурился. — Верно. — Он тут же улыбнулся — так широко, что другой человек на его месте наверняка бы расхохотался. — Молодчина!
Он сразу как-то помолодел, и я вдруг понял печальную причину, почему это произошло: морщинки в уголках глаз у него были почти полностью стерты. Я пытался вспомнить, почему тогда, решил, что его надо укусить, но не смог. Помнилась только суматоха, возникшая после того, как я это сделал. Все жутко расстроились… кроме моего отца. Он извинился за меня, а потом перестал обращать какое-либо внимание
