Пэт получил все программы поиска данных, каких только его душенька желала, и мощнейший процессор для обеспечения практического доступа в реальном времени к любым историческим сведениям, имевшимся на борту корабля. И не только на борту, но и в базах данных, оставшихся позади нас, в Солнечной системе, хотя эти сведения все больше и больше устаревали по мере становления эффекта Эйнштейна. Но историки — люди неторопливые.
Герб получил возможность при желании закрывать свое жилое пространство двумя зеркальными стенками, которые не пропускали ни свет, ни звук в обе стороны, и за этими стенками он мог в свое удовольствие без помех как заниматься сочинительством, так и не заниматься оным.
Обзавелся таким же приспособлением и Бальвовац, хотя я сомневаюсь, чтобы он уделял много времени сочинительству, потому что он никогда не активировал защитное поле, когда оставался один, и всегда довольно ухмылялся, когда покидал свое «Зазеркалье». Много лет спустя, заливаясь пьяными слезами, он откровенно признался мне в том, что это место стало для него первым, куда к нему бы пришла женщина, не влюбленная в него до потери пульса. Я так смеялся, что он перестал плакать и стал хохотать и хохотал до тех пор, пока я не отсмеялся и стал плакать.
Что касается меня, я удовольствовался двумя главными изменениями в инфраструктуре каюты. Во-первых, автоматом, который варил кофе «французский пресс» из свежеподжаренных кофейных зерен по моему вкусу. Вроде бы это был автомат, но все-таки обычно, чтобы он работал, нужно было нажать маленькую кнопочку. А во-вторых, я обзавелся койкой, которая оказалась такой же удобной, как все прочие на борту «Шеффилда»… а что касается ее надежности, то на нее могли бы взгромоздиться разом я, все мои товарищи по каюте, и вдобавок Ричи и Жюль, и все мы могли бы на ней прыгать и скакать, а она бы даже не скрипнула, не говоря уже о том, что не подумала бы оторваться от переборки. К концу ремонта все вещи в каюте стали непробиваемыми и небьющимися.
Таковы были наружные перемены. По пути к залу виртуальной реальности, куда я направлялся на свой первый сеанс, я гадал, какое же экзотическое местечко доктор Эми запрограммировала для меня? Аппаратура для виртуалки на борту «Шеффилда» была не настолько совершенной в плане убедительности, как та, действие которой я опробовал на себе в обители Конрадов в Британской Колумбии… но все же она оказалась не слишком плохой. Виртуальные технологии были одной из тех областей, где концерны «Канг» и «Да Коста» старались идти в ногу со временем. Наверное, я ожидал чего-то грандиозного, пафосного и сакрального — типа монастыря Эйхеджей в Японии, дворца на озере Джайпур в Индии или Ватикана тех времен, когда его еще не оккупировали ангелы Пророка. А может быть, я думал о каком-нибудь уединенном, но потрясающем пейзаже — гавани Ванкувера, о Рио-де-Жанейро в старой Бразилии, о виде на восток с горы Олимп на Марсе или на Титан со стороны колец Сатурна, или о моем любимом виде Юпитера с Ганимеда ночью, сквозь звездное зарево. Меня не удивило бы что-то вроде обычного калейдоскопического потока изображений, какой можно увидеть с помощью скрин-сейвера, или вроде фейерверков, которые можно видеть, когда зажмуришься.
Я получил пустую белую стену. Примерно в полуметре от моего носа.
Потом я узнал, что этой методикой пользуется несколько школ буддизма: люди медитируют, глядя на пустую стену. В этом есть определенный смысл. Минимум визуального отвлечения, максимум визуального пространства для воображаемых изображений, какие тебе только могут понадобиться — и постоянное, непрерывное мягкое напоминание о том, что ты занимаешься чем-то необычным, что ты отделен от обычного мира, где разумные люди не сидят и не таращатся на пустые стены.
Примерно такое же число адептов буддизма находят подобную методику отвратительной и садятся медитировать спиной к пустой стене и глядят на другую такую же… и на других людей, сидящих лицом к ним. Что отличает буддизм от других известных мне верований — и что отличает буддистов от большинства людей — это то, что люди, глядящие на стену, и люди, отвернувшиеся от нее, никогда не воевали из-за этого. Они никогда не согласятся друг с другом… но они не хотят воевать. Вроде бы сам Будда сказал: «Люди, имеющие собственное мнение, только и делают, что досаждают друг другу».
Лично я, когда приступал к сеансу, считал, что и те, и другие — чокнутые, как и доктор Эми, поскольку она назначила мне эту программу. На следующий день я взбунтовался и заказал виртуальный вид Ганимеда, как можно более похожий на знакомое мне пастбище среди ночи. Однако к концу часа я понял, что все время истратил на раздумья. И того хуже — на чувства, а это было еще менее полезно. Ностальгия оказалась слишком болезненной. До конца недели я не противился программе доктора Льюис.
Почти каждую минуту той первой недели я был более чем наполовину убежден в том, что трачу время зря, — жду, когда что-то произойдет, а потом гадаю, произошло или нет. Но к концу недели я поймал себя на том, что жду сеансов. Представьте себе, что вы всю жизнь несли в рюкзаке двадцать килограммов песка, не зная об этом. Потом в один прекрасный день кто-то подсказывает вам, как на мгновение снять с плеч эту ношу. Я узнал, что это оказалось таким облегчением — время от времени на целых несколько минут снимать с себя груз собственных мыслей, ненадолго приглушать постоянную болтовню своего разума, упорно удостоверяющегося в том, что я все еще жив. В течение долгих секунд мне порой удавалось стать прозрачным для собственных ощущений и эмоций. Изредка наступали моменты ясности, когда я, похоже, видел без искажений и воспринимал без страха. Через неделю созерцания глупой белой стены мне стало жаль прощаться с ней.
Пока я не увидел новую программу.
Это была серия картин — вернее, две серии. Картины были написаны акриловыми красками на холсте и принадлежали художнику из докризисных времен, Алексу Грею, жившему и работавшему на Земле, в Нью-Йорке, в двадцатом-двадцать первом веке. Надо было какое-то время просидеть в позе для медитации, а потом начиналось слайд-шоу, и я смотрел на картины, сменяющие одна другую через запрограммированные промежутки времени. Казалось бы, ничего особенного — но я говорю о таком искусстве, которое следует подавать вместе со щеткой, чтобы после просмотра можно было
