Возможно, ему лучше было бежать – только он не мог бежать. Душа была охвачена восторгом и ужасом; но ужас этот не имел ничего общего с животным страхом боли и смерти, от него не смешивались мысли и не дрожали колени. Осколки бетона барабанили по днищу стула над головой, задевали бока, падали около ног. Вокруг творилось такое, что юлить не имело смысла: разбушевавшееся НПВ каждым своим шевелением могло скомкать его, порвать, стереть в пыль. И сознание того, что не имеет смысла предугадывать опасности, а надо просто идти и делать, что намерился, – придавало Виктору Федоровичу спокойствие и силу.
И он дошел – сначала до арки, а там и до входа в средний слой. Скрылся в нем.
– Может, и я пойду, подстрахую? – неуверенно предложил Зискинд. – Мало ли что…
– Не следует проявлять отвагу через силу, – спокойно и без желания обидеть сказал Пец. – Ничто не следует делать через силу. Вам ведь не хочется идти. И не нужно, он дойдет.
«А вы?» – вопросительно взглянул на директора Зискинд – но не сказал, поняв, что Валерьян Вениаминович снова отключился, думает о своем, глядит туда, куда ушел Буров.
«Когда люди многое делают через силу, стихии воздают им тем же. Мы живем в прекрасном и яростном мире, Платонов прав. Но, пожалуй, все-таки в куда более яростном, чем прекрасном. Не людям увеличивать его ярость – в этом они ничто перед вселенской мощью. Мир, природа ждут от них вклада другим – прекрасным. Тонким, возвышенным, продуманным, умным. Энергия и вещества, которыми, как нам кажется, мы владеем, у нас не свои, а это – свое. Этого, красоты-тонкости, без нас не будет – ни в местных процессах, ни в мировых. А объекты, даже и планеты – лишь мгновенные состояния процессов. Образы событий. Я немало ошибался, да ошибались и мы все, сомневались, искали, меняли мнения и решения, разочаровывались, переделывали. Вероятно, я нахомутал и сейчас, Витя. Прости… Мог бы ошибиться, поступив по-иному. Что поделаешь, нельзя нам ждать, пока в совершенное знание проникнет совершенный человек. Не дождемся. Надо самим, какие ни есть. Пытаться, искать, стре… ох! Что это?!»
XIВспышка света в глазах, но вместо грохота – боль в черепе. Это было не внешнее: удар, как и в Шаре, пришел изнутри. Все сверхчеловеческое напряжение последних часов, все прожитое и пережитое вложилось в этот удар в мозгу, в кровоизлияние. Пец слепо нашаривал, за что бы ухватиться, но руки не слушались. Тело само отшатнулось к стене проходной, оползало на подгибающихся ногах. Зискинд едва успел его подхватить:
– Валерьян Вениаминович, что с вами?
«Ох… а!.. вот оно что… вот что – чего сам хотел. Все как у Корнева, с точностью до плюс-минус желаний. Ооо! Ну и боль!.. Ничего, теперь можно… отпущаеши… ничего. Оох!»
– Любарский… – коснеющим непослушным языком прохрипел Пец склонившемуся над ним архитектору. – Любарск… напомнить… он знает.
Это были последние его слова.
Малиновая «Волга» Ястребовых катила по проселку, поднимая глинистую пыль. Сын выбрал направление, которое прямо уводило от Шара, и гнал, не жалея рессор. Герман Иванович все оглядывался. В башне народу… ой-ой! «Драпать надо, драпать!» – бился в уме энергически произнесенный сыном глагол.
…Герман Иванович отведал войны только в последний ее год, девятнадцатилетним младшим сержантом, технарем на аэродроме. Тогда драпали немцы. Впрочем, и в предыдущие годы этот глагол применяли исключительно к ним; наши – отступали.
– Да не гони ты так! – не выдержал он последнего толчка на ухабе. – Гляди, багажник опять распахнулся, зараза!
Сын оглянулся, затормозил, выругался. Он впервые при отце ругнулся по-черному; тот удивился: гляди-ка, осмелел.
– Говорил же тебе сколько раз!.. – выскочил закрыть багажник.
Дальнейшее произошло как-то неожиданно для самого механика: он переместился на сиденье сына, для пробы давнул правой, плохо слушающейся ногой педаль тормоза: будет работать! – включая сцепление, дал газ. «Волга» рванула с места. Отъехав метров сто, Герман Иванович свернул на сжатое поле, двинул по стерне обратно. Сын бежал наперерез, махал сорванной с головы норковой шапкой, что-то кричал. Но не успел, стал. Механик, проезжая, только покосился на рыжего, родного, похожего: вид у того – в дубленке посреди пыльного жаркого поля – был довольно дурацкий; пробормотал: «Ничего!..» – прибавил еще газу, вывел машину на проселок, обратно к Шару.
Удар. Боль. Вспышка в мозгу. Болевой шквал будто дробил тело Валерьяна Вениаминовича, он не слышал ничего, не видел клубов пыли и дыма, сверкания искр наверху. Но какие-то участки его мозга еще сохраняли ясность – и нельзя было поддаваться, надо что-то еще успеть додумать и понять.
«О чем я перед этим?.. Ага, пытаться и стремиться. Ну, конечно, в этом общий смысл:
– из всех движений материи лишь немногие, самые мощные, порождают галактики, а из них лишь редкие в напоре своем разделяются на звезды – но без прочих действий не было бы и их…
– и среди обилия живых существ лишь немногие выйдут за круг обменного существования, начнут мыслить – но не было бы всех, не появились бы и эти…
– и так во всем… ооо!»
Удар, боль, вспышка.
Юрий Акимович суетился, не зная, что делать: положил Пеца вдоль стены на спину, решил было перетащить его в комендантскую, кинулся туда – там явно не было места; принялся звонить в «Скорую». Умом он понимал, что директор кончается, ничем ему не поможешь (даже с Буровым так простился, ему сказал, что необходимо кому-то остаться здесь), но в таких случаях предполагается что-то предпринимать, бороться за жизнь.
На лебедке слева туго натянулся канат, распространяя контрабасовый гул; там лопнул кабель-заземлитель. В высоте с новой силой завыл ураган перекачки. Колыхался сумрак, извивались контуры башни: НПВ воочию доказывало, что именно оно, а не суетящиеся комочки, завитки материи – первичная реальность!
«Оох, боль! Бей, не жалей… Только врешь: я еще существую. Я существую! И так во всем, говорю я, во всех проявлениях бытия:
…из тысяч рассеянных ветром семян только одно достигнет плодородной почвы – но не будь тысяч, не продолжилась бы жизнь растения. Так и идеи, попытки разума продлить себя…
…и не прав был Любарский, что пена веществ суть нашей телесности. Пена эта, турбулентное кипение жизни, возникает только в самых мощных струях времени – вот они-то и есть суть наша.
…потому что все едино в Книге Бытия, волнующейся материи: вся она состоит из волн-попыток, струй-попыток, миров-попыток. Из них большая часть ниспадает втуне – но без всех не было бы и крайне выразительных, выплескивающих избыток действия-жизни к новому развитию.
