Кровососы переглянулись, сгрудились, и первый достал из мешка извивающегося креакла. Тот сучил перепончатыми лапками и пытался сказать что-нибудь обломное, но тщетно – клюв злыдня был предусмотрительно замотан лыком.
Первый кровосос ловко ухватил свою добычу за лапки и перевернул. Креакл забился, чуя смерть свою.
– Та що, братики, змиркуемо на троих? – предложил упырь, предвкушающе дёрнув кровососью.
– Ото ж, – согласно крякнул второй, согласно пошевеливая своим кровяным удом.
– Це дило, – подтвердил третий.
– Дило! – резюмировал упырь-чаклун и не обинуясь высмоктал креаклу глазик. Упыри склонились и дружно впились. Тишину прорезало чавканье, хруст и мучительные стоны погибающего индивида.
Наконец кровососы напитались, чинно свернули набухшие от крови сусли и расселись вокруг костра. Первый ухватил балалайку, щипнул струну:
– Ды, ды-ды, ды-ды…
– Гу-гу-гу-гу-ммммм, – замычал второй сквозь зубы и дёрнул дрымбу, та сделала «пиу-бзздынннь».
Третий молча взялся за рукоятку лирного колеса. Струны мерно загудели.
– Чего это они? – шёпотом спросил кот.
– Писню спивать будуть, – Хася шевельнула крылышками. – Упыряки ж.
Через какое-то время упыри друг к дружке приладились, издаваемые ими звуки начали сливаться в нечто свычно-зручное, хотя и ощутимо-срамное.
– Як умру, та поховайте мене у могылы… – затянул первый упырь, балалая не быстро, да споро.
– Шоб гимно кругом звисало великою килой! – пробасил лирник, широко поведя лапищей по струнам.
– Шоб сычи в гаю гукалы, кожаны летылы, – мечтательно протянул дрымбник, не выпуская изо рта свой струмент.
– Шоб моска ли вкруг могылы на колах сидылы! – хором проревели все трое и радостно загреготали.
– Это что такое? – на всякий случай поинтересовался Базилио.
– То Шывченкова писня. Як кровыщи надудолятся, та её спивати починают. Такый у ных звычай. Упыряки же ж.
– А эти двое откуда взялись? – решил выяснить кот.
– Мовлю ж, стварювались, – сиротка сказала так, как будто это что-то объясняло. – Та сам побачиш, воны розчыняться скоро.
Так и вышло. Один из упырей, дрымбник, выводя длинную смурную руладу, вдруг немо раззявил рот, пошёл зелёными пятнами, да и рассыпался в воздухе ворохом зелёных искр.
Второй, с лирой, продержался подольше, но через пару минут и он пошёл рябью и с тихим, печальным треском исчез.
Остался только один. Удовлетворённо цыкнув зубом, он подобрал с земли ту самую мелкую вещицу, обтёр о предплечье, да и кинул себе в пасть. После чего подхватил мешок, встал и скрылся в лесу.
Кот осторожно выбрался на полянку, понюхал воздух и сморщился: смрад немытой упыриной плоти и растерзанного креакла создавал довольно-таки неприятный фон. Кроме того, откуда-то сильно пахло озоном. Озон могла источать аномалия, но кот просмотрел поляну во всех спектрах и ничего подозрительного не заметил: поляна как поляна.
Тогда он принялся расспрашивать Хасю, которая явно что-то знала.
Из путаных слов писюндры кот понял следующее. Упырь был обладателем редчайшего артефакта, который Хася называла «дублоном». Артефакт, по Хасиным словам, представлял из себя соверен, отчеканенный из «злата партии» и «червоной руты», пролежавший ночь на «Майдане Незалежности». Кот насилу разобрал, что имеется в виду Поле Чудес. После этого монетка приобретала волшебные свойства.
Про Поле Чудес Базилио кое-что слыхал, а вот насчёт партии и руты – не понял. Расспросив Хасю подробнее, он догадался, что под рутой писюндра имела в виду ртуть, но что это за такая красная ртуть, киска не знала. Про партию она тоже не могла сказать ничего определённого – только то, что она была очень давно и имела какое-то отношение к Братству. Столь неприличную тему осторожный кот развивать не стал, сосредоточившись на возможностях артефакта.
Тут Хася стала рассказывать какие-то совсем уж диковинные басни. Если верить её словам, получалось, что дублон потому так и назывался, что мог дублировать – то есть создавать образы разных предметов и даже живых существ. От настоящих они отличались только мелкими деталями да сроком жизни – в зависимости от силы артефакта они существовали от нескольких минут до нескольких дней. Зато их можно было видеть, осязать, они могли двигаться и даже – в случае дублирования разумных существ – совершать осмысленные действия. В частности, с его помощью можно было создавать привиды – что-то вроде живых образов владельца артефакта. Делались они до смешного просто: волшебную монетку надо было проглотить, дать ей выйти наружу естественным путём, а потом попрыгать вокруг неё и спеть древние упыриные заклятья. Хася называла это то чаривством, то чаклунством, но о сути процесса представления не имела.
Кот понял, что больше ничего не добьётся, и для очистки совести спросил, зачем кровососу понадобились привиды. Тут Хася оживилась и принялась рассказывать про упырей. По её словам, они отличаются задушевностью и компанейством, но при этом крайне скаредны. В частности, кровососы не любят кушать в одиночестве, но терпеть не могут делиться добычей. Встреченный упырь тешил себя тем, что создавал себе ненадолго компанию, но в реальности кровушку при этом сосал всё-таки сам-един, в одно горло – потому что на самом деле привиды ни пить, ни есть не могут, хотя им самим и кажется, что они едят и пьют.
Баз немного подумал и решил, что дублон может оказаться небесполезным приобретением. Правда, чтобы им завладеть, пришлось бы убить владельца артефакта, чтобы покопаться у него в желудке. Тут совестливый кот вспомнил Айболита, упырей выхаживающего, и решил пришмотать кровососа аккуратненько, чтобы не обременять Доктора лишними трудами.
Внезапно с той стороны, где скрылся упырь, раздался истошный вопль.
Базилио подпрыгнул – Хася запищала и впилась в плечо коготками – и рванул на крик, уже и не пытаясь тихариться. Добыча уходила буквально из-под носа, а такого кот не переваривал.
Он стремительно пронёсся по узкой тропке, чуть не поскользнулся на наледи, получил по физиономии какой-то колючей веткой, настолько промёрзшей и иссохшей, что она была невидима ни в каких диапазонах – и выскочил на лысоватый пригорок.
В этот самый момент месяц, на минуту скрывшийся за случайной тучкой, выплыл и залил светом ложбинку. Где лежал, пав ниц, кровосос, и обречённо выл, царапая когтями мёрзлую землю. А над ним склонялось что-то бесформенное, переливающееся мертвенным ртутным блеском – приникнув тем, что у него было вместо морды, к мохнатому упыриному заду.
Барабака шевельнулась, и Базилио с пригорка как ветром сдуло.
Он нёсся не разбирая дороги, бездумно огибая мелкие препятствия и аномалии. Хася, вцепившись в плечо, отчаянно работала крыльями, чтобы хоть как-то удержаться.
Наконец кот выдохся и пришёл в себя. Он стоял посреди прогалины, отороченной по краям, как бахромой, «антоновым огнём». Её замыкала обширная лужа «ведьмина студня». Лужа была нехорошая: студень не лежал ровно, а пузырился и лопался с брызгами, порождая яркие сиреневые всполохи. Видимо, в неё попал какой-то артефакт – ну или завелась мелкая аномалия.
Просмотрев картинку во всех диапазонах, кот взял Хасю на руки – та благодарно пискнула и прижалась к нему покрепче – и начал осторожно обходить лужу справа, стараясь не приближаться к «антонову огню». Манёвр почти удался, но за «студнем»
