— А в этом доме можно получить что–нибудь выпить?
С той секунды, как у нас появляется бабушка, весь алкоголь начинает бесследно исчезать: маленькие бутылочки, какие дают в самолетах, виски, подаренный отцу его боссом, даже бренди, привезенный папой из Лондона. И не только алкоголь. Бабушка предложит Мамемими убраться в спальне; и кое–какие безделушки пропадут навечно, колечко там, или шарфик, или маленькая бронзовая статуэтка. Она продает то, что тащит, и покупает себе платья и духи.
Нет, ее дети не пренебрегают своими обязанностями. Ее станут кормить и давать ей кров до тех пор, пока хоть у кого–то хватает терпения. Но все равно она будет воровать и прятать все съестное в доме.
Моя мать с мрачным лицом приподнимает матрасы, демонстрируя припрятанные под ними жестянки и бутылки. На верхней полке шкафа в спальне обнаруживается пропавшая кастрюлька со вчерашним ужином.
— Тут же все сырое! — стонет моя мать. — Не сварено, не потушено! Вы хотите, чтобы все сгнило, при такой–то жаре?
— В этом доме меня никогда не кормят! И глаз с меня не спускают! — жалуется Иверин своему гиганту–сыну.
У Мамымими своя стратегия. Она может сказаться больной и уйти в свою комнату, убрать еду в сумку–холодильник и держать ее под кроватью. Вопреки всем традициям, особенно если отец в отлучке, она иногда вообще отказывается готовить. Для себя, для бабушки, и даже для нас.
— У меня забастовка! — объявляет она. — Вот, нате деньги! Идите, покупайте еду! Валяйте, готовьте сами! — Она сует сложенные купюры нам в руки.
Мы с Рафаэлем, хихикая, тушим курицу. Нас предупреждали насчет кулинарных способностей Иверин.
— Хорошие мальчики, замена матери, — говорит она, ероша нам волосы.
Столь скверное поведение всех сторон вызывает у Рафаэля смех. Он любит, когда Иверин остается у нас, с ее шуршащими юбками, и театральными манерами, и пьяными спотыканиями; любит, когда мама плохо себя ведет и дом распухает от безмолвной войны двух сил воли.
Бабушка говорит маме нечто вроде:
— Мы знали, что ты не нашего поля ягода, но думали, что ты простая девчонка из деревни и твоя невинность пойдет ему на пользу. — Смешок. — Если бы мы только знали.
— Если бы знала я, — отвечает мать.
Братья отца рассказывали нам кое–что о бабуле. Когда они были маленькими, она пекла пирожки, клала в них соль вместо сахара и смеялась, когда они кусали угощение. Она могла сделать жаркое из одних лишь костей, а козье мясо выкинуть вон. Готовит она то без всяких приправ, так что стряпня ее пресна, как вода, а то положит столько чили, что ты все равно что глотаешь огонь.
Когда мой дядя Имон пытался продать свою машину, она украла стартер. Влезла прямо в двигатель с гаечным ключом и умыкнула железку. Потенциальные покупатели поворачивали ключ зажигания, а машина лишь кашляла да скрипела. А потом Иверин поставила движок на место и продала машину сама. А Имону сказала, что ее угнали. Естественно, когда Имон увидел свой автомобиль на улице, беднягу–водителя, нового владельца, арестовали, тогда–то эта история и всплыла.
Другой мой дядя, Эммануил, — офицер военной авиации, и форма ему очень идет. Когда он впервые отправился на учения, бабушка нажаловалась всем соседям, что он — неблагодарный мерзавец, пренебрегающий матерью, никогда не позвонит и пустячка не подарит. Она всех восстановила против него, так что, когда он приехал домой, в деревню, старейшины едва не подняли его на колья с криками: «Как смеешь ты нагло являться сюда после того, как так обошелся с матерью!» Ибо кто же может представить, что мать наговорит гадостей о собственном сыне без всякой причины?
Однажды бабуля радостно сообщила Эммануилу, что у его жены положительный тест на ВИЧ.
— Тебе надо бы и самому провериться. Боюсь, ты как мужчина не в силах удовлетворить свою женушку и удержать ее при себе. Это все курение, оно сделало тебя импотентом.
Она, верно, ведьма, сказал дядя Эммануил, иначе откуда бы ей знать то, чего не знает он сам?
А Рафаэль смеется над ее кривляниями. Ему нравится, когда бабушка начинает клянчить у нас подарки — у всех, даже у девочки–сироты, живущей с нами. Иверин спрашивает, нельзя ли ей прихватить с собой домой несколько наволочек или хотя бы вон тот поясок. Рафаэль визжит от хохота и аплодирует ей. Бабуля смотрит на него, хлопая глазами. Что он нашел такого смешного? Не похож ли мой брат в чем–то на нее саму?
От меня она подвохов не ждет: я тихий, веду себя хорошо. Меня можно и помучить.
Но и я скоро научился, как с ней держаться. Нужно стоять, а не сидеть, молча, в белой рубашке, при галстуке и в синих шортах.
— Эти вмятины на его черепе, — сказала она как–то маме, когда они, ведя невидимую войну, сидели на диване. — Это из–за них он такой тупой тормоз?
— У него просто такая форма головы. Он не тормоз.
— Ха. Твой чудовищный первенец не желал братца и заколдовал его во чреве.
Криво ухмыляясь, она посверкивала на меня недобрыми глазами.
— Мальчишка и говорить толком не умеет. Он дурачок.
Мама ответила, что по ней — так со мной все в порядке, я славный мальчик и хорошо учусь в школе.
Отец мой не проронил ни слова. Почему же папа не сказал ничего в мою защиту? Может, я правда глуп?
— Посмотрите на своих детишек, — сказала моя мама. — Ваш сын не справляется с работой, и ему задерживают жалованье. Так что у нас очень мало денег. Боюсь, мы не в состоянии предложить вам что–либо, кроме колодезной воды. Но у меня болит спина. Не затруднит ли вас самостоятельно набрать себе водички, раз уж ваш сын ничего вам не предлагает?
Бабушка беззаботно хихикает, словно моя мама — дурочка, нуждающаяся в присмотре.
— Какое скверное воспитание. Бедный мой сынок. Неудивительно, что ваши дети такие страшилища.
В тот же день мама увела меня в садик позади дома, где она выращивала всякие травы. Она наклонилась, заглянула мне прямо в глаза, положила руки на плечи и сказала:
— Патрик, ты хороший мальчик. Ты все делаешь правильно. С тобой все в порядке. Ты отлично справляешься с уроками, а как здорово ты сегодня утром вымыл машину, хотя тебя даже никто об этом не просил.
В конце концов именно Рафаэль дал бабуле отповедь. Она прожила у нас три месяца. Волосы отца завились штопором и торчали во все стороны, а в глазах застыл странный огонь. Каждый готовил себе еду сам, по ночам, и в доме исчезли все ложки и ножи.
— Убирайся из этого дома, воровка. Если бы ты уважала свою семью,
