— Переел? — спросила она.
— Как у мамы поел — она вечно подкладывала и подкладывала на тарелку. Остановить было невозможно.
— Тебе понравилось?
Он открыл глаза.
— Шутишь? Наверно, самый невероятный обед в моей жизни. Словно побывал в параллельном измерении отличной кухни.
Она согласно покивала и, дружеским интимным движением взяв его под руку, повела к Лексингтон–авеню.
— Ты заметил, там время как будто замирает? Словно та часть мозга, что всегда волнуется: «Что дальше?» — замолкла.
— Точно! Именно так!
Жужжание реактивных ранцев с Лекс становилось все громче — они приближались к перекрестку, и в небе словно звенели тысячи сверчков.
— Терпеть их не могу, — сказала Риа, сердито поглядывая на мелькающих мимо отдыхающих в шарфах и капюшонах. — На их совести тысячи крушений.
Она демонстративно сплюнула.
— Но ведь это вы их делаете, не так ли?
Она рассмеялась.
— Ты почитал о Бюле?
— Все, что сумел найти.
Леон купил по маленькому пакету акций от всех компаний, в которых Бюль имел существенную долю, положил их на брокерский счет «Эйт» и жадно проглотил годовые отчеты. Чувствовалось, что многое еще остается в тени: держателями множества акций во множестве компаний были слепые трасты. Такова стандартная структура корпораций — летающий макаронный монстр взаимосвязанных диктатур: оффшорных холдингов, долговых стоянок и экзотических компаний–матрешек, как будто пожирающих самих себя.
— Ой, — посочувствовала Риа, — бедняжка! Они не для анализа. Они вроде зарослей шиповника над спящей красавицей — нужны, чтобы заманивать безрассудных рыцарей, которым вздумалось приударить за запертой в башне девой. Верно, Бюль — самый крупный производитель реактивных ранцев, хотя между ним и компанией пара отводящих глаза прослоек.
Она осмотрела летучую толпу, рассекающую воздух плавниками и перчатками, совершающую маневры и фигуры высшего пилотажа — чистой воды показуха от радости жизни.
— Он это сделал для меня, — сказала она. — Ты заметил, что в последнюю пару лет они стали лучше работать? Это мы. Мы тщательно продумали кампанию. «Трубы без глушителей спасают жизнь» были рекламным лозунгом с эпохи мотоциклов, и каждому сопливому летуну хотелось обзавестись ранцем, который грохочет, как бульдозер. Чтобы вывести их на рынок, пришлось поломать головы: самую экономичную модель мы продавали ниже себестоимости. По децибелам она приближалась к тем трубам без глушителей — уродливая, халтурная и разваливающаяся на глазах. Продавали мы ее, конечно, через дочернюю компанию с совершенно другим логотипом и прочим. Потом начали срезать маржу на дорогие модели и в то же время все понижали и понижали у них уровень шума. Наши разработчики уже подготовили модель такую тихую, что она поглощает звук — не спрашивай меня как, если не собираешься потратить день–другой на психоакустику.
Все почтенные бюргеры мерились, у кого ранец тише работает, а дешевки клялись в верности нашим громыхалкам. Год продолжалась конкуренция, а потом мы протолкнули пакет законов о защите потребителей, который «вынудил» нас отозвать шумные модели и снабдить их глушителями, настроенными, как флейта. И вот… — Она махнула на жужжащих и посвистывающих в воздухе летунов.
Леон подумал, не шутит ли она, однако Риа смотрела и говорила совершенно серьезно.
— Ты хочешь сказать, что Бюль выбросил… сколько, миллиард?
— Всего около восьми миллиардов.
— Восемь миллиардов рупий на проект, от которого в небе станет потише?
— В конечном счете да, — кивнула она. — Можно было добиться того же другими средствами, даже дешевле. Можно было оплатить несколько законов или выкупить конкурентов и заменить их производственные линии, но это, понимаешь, слишком тупо. А так вышло мило. Все получили то, что хотели: скорость, тишину в небе, безопасные и дешевые машины. Победила дружба.
Мимо пролетел летун старой школы, громыхая, как куски льда в шейкере. Ему вслед недовольно поморщились.
— Это настоящий любитель, — заметила Риа. — Он сам производит запчасти для этой штуки. Их больше никто не выпускает.
— Не пошлешь за ним ниндзя Бюля, пока он не вылетел на Юнион–сквер? — рискнул пошутить Леон.
Она не улыбнулась.
— Мы не прибегаем к убийствам. Именно это я пыталась тебе втолковать.
Леон сник. Он прокололся, показал себя неуклюжим — именно то, чего всегда боялся.
— Извини, — сказал он. — Наверное… Видишь ли, это не так легко переварить. Суммы ошеломляют.
— Они ничего не значат, — сказала Риа. — В том–то и дело. Деньги — просто удобный способ направлять силу. Главное — власть.
— Не хочу тебя обидеть, — осторожно заметил Леон, — но ты говоришь страшные вещи.
— Вот теперь ты понял, — кивнула она и снова взяла его под руку: — Выпьем?
Лаймы для дайкири срывались с деревьев, росших тут же, на крыше. Эти деревья были крепкой рабочей скотинкой, и бармен опытным взглядом перебрал несколько плодов, прежде чем ловко открутить спелые и унести их к своему блендеру.
— Здесь подают выпивку только своим, — сказала Риа, когда они уселись, глядя на мелькающих мимо летунов.
— Неудивительно, — сказал Леон. — Здесь, наверно, дорого.
— За деньги вход не купишь, — поправила она. — Его надо заработать. Это кооператив. Я сажала вот этот ряд деревьев. — Она махнула рукой, расплескав дайкири на странную поросль под шезлонгами. — И вон ту мяту сажала.
Указанный ею клочок земли украшали валуны и вьющийся между ними ручеек.
— Извини, — сказал Леон, — но ведь ты, наверно, зарабатываешь большие деньги. Ты могла бы… даже не знаю, например, устроить такое же на любом из принадлежащих Бюлю зданий в Манхэттене. Точно такое же. И даже оплатить работников. А членство сделать привилегией для старших членов правления.
— Верно, — сказала она, — могла бы.
Леон допил дайкири.
— Я должен догадаться, почему ты этого не делаешь?
— Именно, — кивнула она и выпила. И раскраснелась от удовольствия. Леон только сейчас обратил внимание на сигналы, которые подавал ему язык. Выпивка была невероятной. Даже стакан был красив: толстое неровное стекло ручной выдувки.
