Риа поднесла запястье с баллончиком к маске.
— Тридцати минут достаточно, — сказала она. — Вряд ли у него найдется для нас больше времени.
Она обернулась к Леону.
— Мне думается, такие предосторожности — излишни. Зато ограниченный запас воздуха не дает затягивать встречи.
— А куда девается выхлоп? — спросил Леон, ерзая в своем костюме. — То есть смысл–то, как я понимаю, в том, чтобы не подпускать моих вирусов к… — он сглотнул, — … к Бюлю.
Он впервые назвал этим словом личность, а не концепцию, и в полной мере осознал, что личность, носящая имя, совсем рядом.
— Сюда. — Риа указала на большой пузырь, вздувающийся у нее на загривке. — Пузырь за пузырем, и ты становишься похож на человечка «Мишлен». Та еще шутка. — Она наморщила нос. — У тех, кто бывает здесь часто, постоянный скафандр. Гораздо удобнее. Но Бюлю неуклюжесть нравится.
Риа провела его по коридору, где тоже встречались люди то в закрытых комбинезонах, то в более солидных скафандрах, изящно облегающих тело и переливающихся радужными цветами.
— Правда? — переспросил Леон, догоняя Риа. — Я бы назвал все здесь элегантным, а не неуклюжим.
— Ну да, элегантность по ту сторону двери шлюза. Но мы сейчас внутри тела Бюля. — Взглянув на его лицо, Риа улыбнулась. — Нет–нет. Это не игра слов. Все, что по эту сторону двери, — Бюль. Его легкие, кровеносная система, железы. Мясо в чане, но чтобы чан работал, необходимо как раз все остальное. Ты — вроде гигантского чужеродного организма, вторгшегося в его ткани. Очень интимно.
Они миновали еще одну пару дверей и оказались почти одни в зале размером с баскетбольную площадку университета, где учился Леон. Люди здесь если и были, то очень далеко. Риа понизила голос — пришлось склониться к ней, чтобы расслышать.
— Когда ты снаружи, говоришь с Бюлем через его многочисленные щупальца вроде меня или по телефону, он — власть. Гигант. Но здесь, внутри его тела, он очень–очень слаб. Костюмы уравнивают шансы игроков. Все это — игра ума, аллегории. И ведь это только «Марк‑1», система, наскоро собранная после… несчастного случая. Милях в пяти отсюда, на глубине полумили, строится «Марк‑2». Когда будет готов, пробьем тоннель и переведем его туда, не повредив даже кожи «большого» Бюля.
— Ты никогда не рассказывала, что это был за «несчастный случай», как он сюда попал. Я думал, инсульт или…
Риа покачала головой, тихо прошуршав микропорой.
— Ничего похожего.
Они уже перешли зал, направляясь к дверям на другой стороне.
— Зачем здесь так много места?
— Осталось от прежней планировки, раньше здесь был просто институт биотехники. Зал использовался для общих собраний и симпозиумов. Теперь он для нас слишком велик. Требования безопасности не допускают больше десяти человек в одном помещении.
— Это было покушение?
Леон спросил не раздумывая, резко, словно срывал пластырь.
Снова шелест микропоры.
— Нет.
Риа положила руку на вентиль на двери, собираясь его повернуть и открыть проход дальше.
— Я что–то трушу, Риа, — остановил ее Леон. — Он на людей не охотится?
— Нет.
Даже не видя ее лица, Леон почувствовал улыбку.
— А может, ему нужны органы? Группа крови у меня не редкая, и за телом я не так хорошо ухаживал, чтобы…
— Леон, — перебила она, — если бы Бюлю понадобились органы, мы бы их прямо здесь и сделали. Распечатали бы часов за сорок, новенькие и чистенькие.
— Значит, я не стану ни добычей, ни пищей?
— Весьма маловероятно, — бросила ему Риа и открыла дверь.
В этой комнате было темнее, освещение напоминало свечное, а от пола шла ритмичная вибрация — вуфф, вуфф.
— Это его дыхание, — сказала Риа. — Здесь расположена система фильтрации. — Носком туфли она указала на вделанный в пол люк. — Кровеносная система наверху. — Леон выгнул шею, задрал голову к покрывающей потолок решетке, перевитой тонкими трубочками.
Еще одна пара дверей и еще прохладная темная комната, почти без звуков, а затем одна дверь в конце — дверь шлюзовой камеры, и перед ней еще один охранник в штатском; боковая комната со стеклянной дверью трещит от пристально следящих за экранами людей. У охранницы — на этот раз женщины, отметил Леон — на виду квадратный пистолет со вздутием на стволе, липучкой закреплен на боку.
— Он там, да? — спросил Леон, указав на шлюз.
— Нет, — возразила Риа, — нет, он здесь. Мы в нем. Помни об этом, Леон. Он — не то, что лежит там, в чане. Ты в каком–то смысле оказался в теле Бюля, едва выйдя из вертолета. Сеть датчиков протянута до самого аэропорта — она, как волоски у тебя на загривке, чувствует дующий в округе ветер. А теперь ты пробрался внутрь и сейчас у него в сердце или в печени.
— Или в мозгу.
И тут отовсюду прозвучал голос, теплый и добродушный.
— Мозг переоценивают.
Леон оглянулся на Риа. Та за щитком маски красноречиво подняла бровь.
— Настройка звука. Фокус для развлечения гостей. Бюль…
— Подожди, — вмешался Бюль. — Подожди. Мозг — это важно — сильно переоценивают. Древние египтяне думали, что он нужен для охлаждения крови, — вам это известно? — Он фыркнул. Леон чувствовал, что звук начался внизу живота и поднимался через туловище — очень приятный, проникающий звук. — Сердце. Они считали, что Я живет в сердце. Я раньше никак не мог понять: как же они не догадались, что Я — то, что лежит между органами слуха, позади органов зрения? А ведь эта одна из дурацких игр мозга, объяснение задним числом. Для нас очевидно, что орган Я — мозг, потому что мы уже знаем, где оно живет, и другого представить не можем. Когда мозг думал, что живет в груди, он прекрасно обосновывал и эту точку зрения: конечно, в груди, ты же чувствуешь там печаль и радость, голод и сытость… Мозг…
