Врач — тоже женщина, лет на десять старше детородного возраста. Она живет в маленьком домике на краю запущенного парка, который выглядит как бывшая территория фабрики, которую взялись благоустраивать, да забросили на полпути. Их стук разбудил ее. От нее пахнет алкоголем, руки у нее трясутся, но ее глаза, хотя и чересчур красные, тем не менее умные и внимательные.
— Не докучайте мне своими рассказами, и я не буду докучать вам своими, — перебивает она, когда Карл пытается представиться и объяснить, кто они такие. Мгновением позже ее зрачки расширяются. — Хотя погодите, я знаю, кто вы такой! Вы — тот самый Ангел, про которого нынче столько разговоров.
— Некоторые еще зовут его Христианин–людоед! — подсказывает юный Карл.
— Вы верующая? — спрашивает у нее Кайн.
— Я слишком дурной человек, чтобы не быть верующей. Кто бы еще мог простить меня, кроме Иисуса?
Она укладывает его на простыню, расстеленную на кухонном столе. Он отмахивается и от маски с анестетиком, и от бутылки со спиртным.
— Это все подействует на меня, только если я сам того захочу, а сейчас не могу допустить, чтобы они на меня подействовали. Мне нужно оставаться начеку. А теперь, пожалуйста, вырежьте эту безбожную гадость из моей головы. У вас есть Дух, который вы могли бы поставить вместо нее?
— Простите?
Она выпрямляется. Ее скальпель уже в крови от первого разреза, на который он изо всех сил старается не обращать внимания.
— Ну как это у вас тут называется? Наша разновидность семени, семя Завета. Чтобы я снова мог слышать голос Духа…
Архимедианское семя, словно протестуя против грядущего исторжения, внезапно наполняет его голову треском помех.
«Дурной знак!» — думает Кайн. Должно быть, он перенапрягся. Когда он покончит с семенем, надо будет отдохнуть несколько дней, прежде чем он решит, что делать дальше.
— Извините, я не расслышал, — говорит он доктору. — Так что вы сказали?
Она пожимает плечами:
— Я говорю, надо посмотреть, — может, что и отыщется. Один из ваших умер на этом столе несколько лет назад, как я ни старалась его спасти. Кажется, я сохранила его коммуникационное семя…
Она небрежно машет рукой, как будто такие вещи происходят ежедневно.
— Кто его знает? Надо будет посмотреть…
Он не позволяет себе предаваться преждевременным надеждам. Даже если у нее есть это семя, каковы шансы, что оно заработает или что оно заработает здесь, на Архимеде? На всех остальных планетах — скажем, на Арджуне — стоят усилители, позволяющие Слову Божию свободно конкурировать с ложью безбожников…
Треск помех у него в голове внезапно сменяется ровным, рассудительным голосом:
«Сам Аристотель некогда сказал: „Человек создает богов по своему образу и подобию, не только в отношении внешнего облика, но также и в отношении образа мыслей…“»
Кайн заставляет себя открыть глаза. Комната выглядит размытой, доктор — смутный темный силуэт, склонившийся над ним. В затылке у него ковыряются чем–то острым.
— Ага, вот оно, — говорит она. — Когда я буду его вынимать, будет немножко больно. Как вас зовут? Как ваше настоящее имя?
— Плач.
— А-а.
Доктор не улыбается, — по крайней мере, ему так кажется: он с трудом различает ее черты, но в ее голосе слышится улыбка.
— «Горько плачет он ночью, и слезы его на ланитах его. Нет у него утешителя из всех, любивших его; все друзья его изменили ему, сделались врагами ему». Это про Иерусалим, — добавляет она, — тот, изначальный.
«Плач Иеремии», — тихо добавляет он. Боль такая невыносимая, что он с трудом сдерживается, чтобы не перехватить руку, сжимающую этот жуткий инструмент, ковыряющийся внутри его. В такие моменты, когда ему нужнее всего терпение, он наиболее отчетливо ощущает свою силу. Если он утратит контроль над собой и выпустит эту мощь на волю, он, кажется, вспыхнет, подобно одному из светочей небесных в чертоге Господнем, уничтожив при этом всю планету…
— Эй, — говорит голос в темноте за пределами круга света, озаряющего кухонный стол. Это юный Карл. — Там, кажется, что–то происходит…
— Ты о чем? — осведомляется Сарториус.
Мгновением позже окно взрывается брызгами сверкающих осколков и комната наполняется дымом.
Это не дым, это газ! Кайн спрыгивает со стола, нечаянно сбивая с ног доктора. Он заглатывает достаточно воздуха, которого ему должно хватить на четверть часа, и раздвигает ткани гортани, перекрывая себе дыхательные пути. Хотя, если газ нервно–паралитический, это не поможет — кожа все равно подвергается воздействию…
Отлетевшая в угол доктор с трудом поднимается на ноги из растекшихся по полу клубов газа. Рот у нее раскрыт, губы шевелятся, но она не может выдавить ни звука. И не только она. Карл и Сарториус, задержав дыхание, лихорадочно двигают мебель, перегораживая дверь. Старший из них уже достал оружие. Отчего снаружи так тихо? Что они собираются делать?
В ответ раздается прерывистый рев. Стена кухни внезапно покрывается множеством дыр. Доктор вскидывает руки и начинает ужасную пляску, как будто ее прошивают на невидимой швейной машинке. Когда она наконец падает на пол, ее тело разорвано в клочья.
Юный Карл неподвижно лежит на полу в растекающейся луже собственной крови и мозгов. Сарториус все еще стоит, пошатываясь, но сквозь его одежду в нескольких местах просачиваются алые пупыри.
Кайн лежит на полу — он сам не заметил, как упал. Он не задерживается, чтобы подумать о почти неизбежном провале, — он прыжком взлетает к потолку, впивается в него пальцами и зависает на долю секунды, ровно на столько, чтобы второй рукой пробить потолок, забирается на чердак и присаживается на корточки, пока первая группа солдат вламывается внутрь и осматривает помещение, шаря лучами фонариков в клубах дыма. Как же они так быстро его нашли? А главное, какое оружие они принесли с собой, чтобы использовать против него?
Его главное оружие — скорость. Он выбирается наружу сквозь вентиляционное отверстие. Отверстие приходится расширить, и в ответ на треск снизу начинается пальба. Когда он выбирается на
