— Образцы наверняка имеются в других местах, — не сдавалась я.
Тут заговорил третий голос — юный, звонкий, мелодичный:
— Роуз была великолепным специалистом в том, что касается замораживания клеток мамонтов. Разве есть работы, достигшие того же уровня? Насколько пригодны образцы из других мест?
Из тени выступила третья женщина — стройная и грациозная, в белом, словно только что выпавший снег, платье из шкуры. Она остановилась рядом с женщиной средних лет, а старуха по–прежнему сидела у их ног. Все трое уставились на меня. В их темных глазах отблескивали языки пламени.
— Я найду подходящее место для морозильников, — отвечала я. — Это мой долг перед Роуз. Но не более того. У меня своя жизнь.
Женщины по–прежнему пристально глядели на меня.
— А вы точно духи? Уж слишком много вы знаете о биологии.
— Во–первых, — начала старуха. — мы в твоем сне. Следовательно, мы знаем все, что известно тебе. Мы сейчас, как и ты, находимся в конце двадцатого века. Белые люди поклоняются Богу, который существует вне времени и истории и который, как мне кажется, слишком мало внимания уделяет проступкам своих созданий.
— Духи индейцев живут в мире, который они же помогали строить. Почему нет? Мы неплохо поработали! Это замечательное место! И, как все остальные существа: двуногие и четвероногие, птицы, рыбы, насекомые, — мы меняемся с течением времени в ответ на происходящие события. Не жди, что мы будем соответствовать описаниям из учебников по антропологии.
— И не пей так много, — заметила средняя. — Это плохо для тебя.
Больше женщины ничего мне не сказали. Кажется, они обернулись мамонтами, затем дом исчез, и все мы стояли посреди широкой темной равнины под усеянным звездами небом. Хотя, возможно, ту часть я просто выдумала. Как, собственно, и все остальное. Я никогда не доверяла снам, Эмма, но есть люди, которые в них верят, и я уважаю их мнение.
Проснулась я в своей детской спальне, рядом с Мэми. Какое–то время я просто лежала в темноте и пыталась задержать в памяти сон. Наконец я встала, включила свет и записал то, что увидела. Верила ли я, что разговаривала с духами? Нет. Все дело заключалось в алкоголе и в том, что я находилась в доме, заполненном призраками мамонтов. Беседовать с мамонтами было прерогативой Роуз, не моей. И все–таки сон оказался настолько живым и красочным, что определенно нес в себе смысл.
Пришло время взяться за книги, решила я. Не за научные тома — за остальные издания. Научно–популярные книги давно устарели, современная Россия меня совершенно не интересовала, а художественную литературу я читала редко. Практически вся коллекция, включая журналы „Scientific American“ и „National Geographic“ тридцатилетней давности, могла отправляться на дворовую распродажу, которую я устроила спустя три недели.
Стоял ясный жаркий день. По небу плыли кучевые облака. Во второй половине дня, скорее всего, соберется гроза. Я выставила имущество Роуз на лужайке перед домом: здесь были книги, кухонная утварь, кое–какие предметы мебели.
Первым пришел высокий мужчина с длинными прямыми черными волосами. Они ниспадали по плечам на спину. Одет незнакомец был в клетчатую рубашку, джинсы с широким ремнем, украшенным серебряной с бирюзой пряжкой, и рабочие ботинки. Думаешь, по прошествии стольких лет я не помню, как он выглядел? Еще как помню! Хотя это не так уж и сложно, учитывая, что Делберт редко менял наряды. Зимой он надевал фланелевые рубашки и порой носил ремень с пряжкой, отделанной бусинами. На его смуглой коже остались небольшие шрамы от прыщей. Глаза были орехового оттенка, хотя при первой встрече я их не заметила. Да и как бы я это сделала? Он ведь стоял, склонившись над книгами. Мужчина явно принадлежал индейскому племени, но не лакота. Взглянув на его широкую грудь, я решила, что он из оджибва. Сотрудник университета или член ДАИ, а может, и то и другое.
Начали подходить другие люди, они покупали мебель и посуду. Но мужчина по–прежнему копался в книгах Роуз, внимательно изучая каждую. В конце концов он набрал стопку и подошел ко мне. В основном там были книги по истории, особенно истории Миннесоты и Верхнего Среднего Запада.
— Я надеялся найти гораздо больше по коренным американцам, — заметил он. — И мамонтам. У оджибва они играют не столь значимую роль, как у лакота и дакота. Но у нашего племени есть несколько легенд и песен про мамонтов.
— Те книги я оставила себе, — сказала я.
— Не повезло мне. — Он улыбнулся.
Вот тогда я обратила внимание на глаза. Среди его предков явно были белые люди, возможно путешественники.
— Меня зовут Делверт Буавер, — добавил он. — Вы, должно быть, внучка Роуз. Я видел ваше имя в некрологе. Этой дворовой распродажи я ждал с того момента, как узнал о ее кончине. В отличие от моих сородичей, я не выращиваю рис или сахарный тростник. Но я охочусь и собираю книги.
В итоге мы переместились на крыльцо, где продолжили беседу, попивая лимонад. Делберт помогал людям грузить мебель и посуду, которую они покупали. Он исполнил песню про мамонтов, записанную известным антропологом Френсис Денсмор:
„Наступают они. Идут словно гром. О, братья мои миде[41]“.
Следом он прочел стихотворение о любви, созданное индейцами оджибва и также зафиксированное Денсмор:
„Решила, то гагара, но
любимого
каноэ то“.
— В зависимости от направления, в котором движется каноэ — приближается оно или уплывает, — получается грустная или, наоборот, радостная песня о любви, — пояснил Делберт. — Мне по душе счастливые песни. Поэтому для меня каноэ приплывает.
Вот так я познакомилась с твоим дедушкой. Прежде я относилась к любви с опаской. Может, потому что потеряла маму и дом, когда была еще маленькой. Жизнь научила меня, что на людей нельзя положиться. Они могут умереть, как Клара, или исчезнуть из твоей жизни, как случилось с моими родственниками из Стендинг–Рок.
Скажешь, Роуз могла служить для меня примером надежности. Она любила меня и заботилась обо мне в течение всей своей жизни. Присмотрись я повнимательнее, то узнала бы, что
