В общем, мы проболтали с Делбертом до поздней ночи. Он потом отправился домой, а я — в свою спальню. Той ночью мне ничего не снилось. Я просто смотрела в темноту и вспоминала мужскую красоту Делберта. Нет ничего прекраснее симпатичного мужчины. Все равно что индюк, распушивший перья, или трубящий мамонт.
На следующее утро Дел приехал снова, и мы целый день рассказывали друг другу о своих жизнях: я — о времени, проведенном в Сент–Поле и Массачусетсе, он — о резервации Ред–Лейк и Миннеаполисе.
В чем–то я оказалась права насчет него. Он учился на факультете студийного искусства, но так и не окончил университет.
— Слишком много денег да и времени требовало. А у меня не было ни того ни другого.
Он рассказал, что работал художником.
— По сути, я художник в двух ипостасях. Я крашу дома, чтобы заработать на жизнь, и пишу полотна, чтобы не сойти с ума.
Делверт знал людей из ДАИ, но сам членом движения не стал.
— Я не согласен с их стратегий, да и без личных конфликтов не обошлось. Но плохого о них не скажу.
За этим явно скрывалась какая–то история, но он делиться не стал. Во многом Делверт был белой вороной: он больше походил на индейца, чем я, но все же не мог сравниться со своими родственниками из Ред–Лейк или гетто на Франклин–авеню в Миннеаполисе. В те дни индейцы были самыми нищими людьми в Америке, с самым низким уровнем образования, самыми большими проблемами со здоровьем и самой короткой продолжительностью жизни. Даже черные жили дольше, чем краснокожие. И все же вот мы с Делбертом сидели на крылечке дома Роуз, пили холодный чай, а не виски и не пиво — двое из индейского племени с хорошим образованием за плечами и достаточным доходом, чтобы не голодать. Однако меня манили холмы Стендинг–Рок, а его — леса Ред–Лейк, нас обоих преследовали наши предки и наша родня.
Как я уже говорила, жизнь моя менялась под влиянием незначительных событий и маленьких решений, которых я часто не замечала. Приехав на Запад, чтобы закрыть дом Роуз, я не сомневалась, что вернусь в Массачусетс».
Бабушка замолчала. Видно было, что она размышляет. Между бровей пролегли две вертикальные черточки.
«Не знаю, стала бы я продавать дом, не встреть я Дела. Я выросла там, да и к тому же он был гораздо ближе к Стендинг–Рок, чем моя квартира на Востоке. Кроме того, возникла проблема с тканями мамонтов. Чем больше я думала, тем четче осознавала, что не могу отдать образцы первому попавшемуся институту, который проявит интерес. То была работа всей жизни Роуз, ее священный долг. Мне стоило удостовериться, что образцы попадут в надежные руки и будут использованы по назначению.
Встреча с Делом упростила для меня принятие решения. Он жил в Миннеаполисе и вовсе не собирался перебираться на Восток. Уехав в Массачусетс, я потеряла бы его, чего мне совсем не хотелось. Он был таким красавчиком! Может и не стоит тебе этого говорить. Нужно ли внучке знать, что ее бабушка готова была изменить свою жизнь из–за одного симпатичного мужчины?
Нет ничего плохого в том, чтобы наслаждаться мужской красотой, если у тебя правильные стандарты. Помни об этом. Правильная красота говорит о том, что потенциальный партнер силен и здоров, способен произвести потомство, а еще имеет большой хвост или пару огромных бивней. Возможно, он еще и умен, поскольку ум, по крайней мере частично, зависит от хорошего здоровья. Здесь также играют роль образование и жизненный опыт. Я сейчас говорю о настоящем уме, практическом уме, а не о знаниях, которые ученые обретают в лабораториях. Дел был здоров, имел хорошее образование и большой опыт за плечами. Он был ярким и талантливым художником. Я нисколько не жалею, что выбрала его».
Я тогда еще не доросла до того, чтобы иметь собственное мнение о правильном выборе партнера, хотя интересно было послушать, что об этом говорила бабушка. Дедушка теперь жил в Нью–Мексико — в огромном доме с большой студией, заставленной картинами. Мне сложно судить о его красоте. Для меня он выглядел как все остальные дедушки: высокий, худой, в полинявших джинсах и выцветшей рубахе, которые почти всегда были голубого цвета. Седые волосы дедушка всегда заплетал в косы, а из заднего кармана обычно торчала тряпка, перепачканная красками.
«В общем, я влюбилась. Мы провели лето вместе. А осенью я съездила на Восток, упаковала все свое имущество и перевезла обратно в Сент–Пол.
Пока я отсутствовала, Дел переехал в дом Роуз и закончил ремонт на чердаке. С момента покупки Роуз там ничего не меняла — голые доски и пыль повсюду. Дел обшил стены и потолок, проделал в северной стене слуховые окна, а на пол положил черную керамическую плитку. Ее гораздо проще мыть, чем дерево, да и Делу нравилось, как она смотрелась.
Я уже много лет не была в его студии, но достаточно закрыть глаза, как она воскресает в памяти: свет струится сквозь окошки, отражается от белых стен, отчего черный пол блестит. Вдоль стен стоят картины Дела. Тогда он писал абстрактные полотна, но в них я видела пейзажи северной Миннесоты: широкие темные горизонтальные полосы напоминали сосновые леса, обрамляющие озеро или реку, узкие вертикальные линии походили на стволы берез, голубой — чистое зимнее небо, красный — восход или клены осенью.
Я любила эту студию, этот дом и Дела. Я сделала правильный выбор.
По возвращении я разослала резюме и получила работу в местном комьюнити–колледже[42]. Сперва читала курс „Введение в биологию“. Как выяснилось, преподавать мне нравится. В Массачусетсе я занималась больше научной работой. Здесь же студенты оказались в основном взрослыми, гораздо старше, чем ребята из университета. Для них образование было способом продвинуться по жизни в мире, где ничего не дается легко. Полагаю, они гораздо лучше меня понимали, что грядут трудные времена. Благодаря Роуз я принадлежала к среднему классу и, как и многие из этой прослойки, была оторвана от реальности. Даже несмотря на то что я происходила из индейского племени.
Так или иначе, мои студенты очень серьезно относились к образованию, а
