Выкинуть из головы разговор с Грегором никак не удавалось. Слова герцога гремели в ушах, заставляли трястись руки, не тонули в вине, не растворялись в трубочном дыму. С каких пор Грегор начал видеть в людях лишь инструменты? Как Альдор, раньше замечавший малейшие перемены в настроении своего товарища, не увидел, к чему шло дело? Ведь за Волдхардом подобного прежде не водилось. Впрочем, раньше на нем и не лежала ответственность за целую страну.
Пировали скромно. К чести кастеляна, стол все же был хорош — несколько блюд из рыбы, дичь, целый хряк, запеченный на вертеле, множество пирогов и караваев, похлебки и бульоны — давно его так не потчевали. Музицировали менестрели, звучали песни, слышался веселый смех графов Урста и Эккехарда, обсуждавших взятие замка. Даже брат Аристид нарушил пост и позволил себе съесть немного мяса, отчего заметно повеселел. Грегор все так же постился, зато не отказывал себе в разбавленном эле и с удовольствием наворачивал кашу с кореньями.
Альдору кусок в горло не лез. Он жестом подозвал слугу и велел налить вина. Он пил уже четвертую чашу и успел изрядно захмелеть. Набивать брюхо совершенно не хотелось — казалось, нутро было готово в любой момент отправить съеденные яства обратно, и эрцканцлер лишь пробовал блюда из уважения к работе напуганных переменами слуг. Благо вина было в избытке. Но, несмотря на обилие выпитого, согреться у Альдора все никак не получалось: по позвоночнику то и дело пробегал холодок, под ложечкой сосало.
Он бросил взгляд на сидевшую напротив Батильду — та, как ей и было положено, держалась прямо, ела с изяществом и производила впечатление благовоспитанной леди. Эрцканцлер отметил болезненную бледность и слабый аппетит будущей супруги, ставшие, вероятно, следствием недавних переживаний.
Грегор оказался прав хотя бы в одном. Их чувства и желания в действительности ничего не значили, а обстоятельства диктовали свои условия. Он женится на этой Батильде ден Зулль, станет бароном Ульцфельдом и постарается оправдать доверие друга. Батильда или еще кто-то — какая к черту разница? В жизни Альдора было только три женщины, к которым он испытывал привязанность. Мать, чей прах ныне покоился в фамильном склепе в Граувере. Обещанная другому человеку Рейнхильда Волдхард, о которой эрцканцлер старался и не вспоминать лишний раз, дабы не погружаться в уныние и жалость к самому себе. И сгинувшая в Ваг Ране Артанна нар Толл — чужачка, отчего-то относившаяся к нему с неизменным теплом и добротой, — чью разрушенную судьбу Альдор был вынужден оплакивать молча.
Миссолен.
Голос вырывал его из тьмы, тащил против воли на свет прямиком к всепоглощающей боли. Каждый раз это происходило все быстрее. Демос цеплялся за остатки уютного забытья — там не было мучений, не звучали голоса, не гремели удары собственного сердца. Но голос не знал пощады. Речь принадлежала женщине, но какой — Демос не понимал. Тонкие пальцы, темные глаза, черные волосы. Фиера? Лахель? Виттория? Все смешалось и померкло за густой пеленой тумана, упавшего на глаза. Вдали смеялись дети, лязгало оружие, пели птицы и монахи, шипело масло, скребли перья писарей…
Что из этого было явью? И кто вытаскивал его? Неужели…
— Матушка? — его губы шевелились, но не издавали звуков.
— Тише, тише…
Чьи-то пальцы приоткрыли его рот и положили под язык что-то твердое и горькое.
Больно. Было очень больно. Живот горел. Хотелось кричать, но не было сил даже скулить. Он пытался шевелить губами, как вытащенная из воды рыба, но даже дышать мог с трудом.
— Спи. Тебе еще рано возвращаться, — голос снова отдалялся, звук стихал, оставляя Демоса в одиночестве.
А затем его снова накрыла плотная тьма.
* * *Его трясло, кидало из жара в холод и обратно тысячи раз. По спине стекали потоки ледяного пота, но в животе пылало пламя.
— Воды, — умолял он.
— Нельзя, — снова прошелестел голос, близкий и далекий одновременно, скрытый мокрой белой мглой. — Пока нельзя.
Те же тонкие пальцы — он их помнил, — снова открыли его рот и положили под язык горький песок.
— Больно…
— Знаю, — ответили ему. — Потерпи еще немного. Совсем немного.
Губы смочила какая-то вязкая жидкость.
И тьма вернулась.
* * *Первым делом он застонал.
«Гореть мне вечно, как же больно!»
Демос осторожно открыл глаза. Хвала мертвым богам, ставни были плотно закрыты, и комната освещалась лишь несколькими свечами.
— Наконец-то, — вздохнул кто-то поблизости. — Давно пора.
Канцлер медленно повернул голову и увидел Витторию. Женщина сидела в кресле, устало привалившись к стенке шкафа. Под ее большими глазами залегли тени, тонкие черты изможденного лица обострились, а руки сотрясала мелкая дрожь. С тяжелым вздохом гацонка покинула свой наблюдательный пост и присела у изголовья кровати Демоса. Не задавая вопросов, она налила в чашу немного воды и поднесла к губам больного.
Напившись, он откинулся на подушку, стараясь не шевелиться, ибо болью отзывалось даже малейшее движение.
— Я дома? — удивленно спросил он, оглядев комнату.
— Да. Вчера мы перевезли вас в имение.
— Ну хоть что-то. Умру в своей постели, в окружении членов семьи — можно ли желать лучшего конца?
— Не умрете, — устало отмахнулась Виттория. — Помучаетесь с избытком, но будете жить. Теперь будете.
— Сколько времени прошло с…
— Четыре дня, — предвосхитив вопрос, ответила женщина. — Вам повезло с раной — все могло оказаться гораздо хуже. Как вы себя чувствуете, лорд Демос?
«Помнится, я обещал себе, что если она хотя бы однажды задаст подобный вопрос…»
Демос прислушался к своим ощущениям.
— Рана болит, — лаконично ответил он.
«Да, дражайшая, выглядишь ты немногим лучше меня. Как тебя угораздило так похудеть за каких-то четыре дня?»
— Так и должно
