– Не переживайте из-за этого. Они ничего не понимают.
– Еще как понимают… Ребята хорошие, просто у них сложный период, я думаю. Когда они были пятиклассниками, было чуть легче. Они были еще детьми. С ними было проще договориться. В этом году их как подменили. Это уже не дети, это подростки. Нужно искать другой подход.
Татьяна снова улыбнулась и сделала запись в журнале.
– Вы тоже были подростком. Знаете, что это такое.
– Нынешние подростки другие. Общество меняется, и они меняются вместе с ним. Это неизбежные процессы. Они понимают современные требования лучше, чем мы, взрослые. Они легче подстраиваются под нужды социума. Я рассказываю им о том, что необходимо научиться концентрироваться на чем-то, выбрать дело по сердцу и стремиться к результату, попутно развиваясь. Но, похоже, это уже отжившая концепция. Новое общество требует гибкости, изменчивости, способности быстро реагировать на внешние обстоятельства. Сегодня человек может полностью изменить себя. Изменить внешность и даже пол. Можно омолодиться. Можно побыть троллем или драконом. В играх пока что. Можно быть кем угодно. Почему бы не менять профессию раз в год или заниматься сразу многим. Они как будто не стремятся к самоопределению. Похоже, сейчас это не требуется. «Я» – это не что-то одно, это многое. Вероятно, их модель взаимодействия с миром более выгодна для благополучия. Многие учителя пытаются влиять на подобное поведение, пытаются корректировать его, воспринимая как некое отклонение от нормы. Ломают копья.
Татьяна махнула рукой и улыбнулась в очередной раз.
– Ого! Вы только что помогли мне понять племянника.
– Родиона?
– Да. Вы просто открыли мне глаза.
– Но он все-таки еще не подросток, хотя уже на пороге этого возраста. Он толковый мальчик.
– Вы понимаете их. Я думаю, вы прекрасный педагог.
– Если дети спят на моих уроках, значит, не такой уж и прекрасный. Не могу их заинтересовать, а ведь это музыка. Необязательно становиться музыкантом. Даже просто слушать и понимать – настоящее удовольствие. Но я не в состоянии это донести.
– Ваша задача – помогать ученикам в работе с информацией. Чтобы они могли самостоятельно добывать ее, обрабатывать и делать правильные выводы. Их задача – вникать. Или не вникать. Ваша теория мультипрофильности, назовем ее так, как раз рассчитана на это. Разве нет? Вы предлагаете им выбор. А они сами решают, что им нужно. Научить нельзя. Можно научиться.
– Хорошая отговорка для плохого учителя. Я запомню. Просто… Не знаю. Это же музыка. Оценка за мой предмет в школьном аттестате ни на что не влияет. Наверное. Многие относятся к уроку как к потере времени. Я осознаю это. А мне бы хотелось, чтобы они получали удовольствие, узнавая что-то новое.
– А вы раздайте им инструменты.
– Что?
– Разучите с ними что-нибудь.
– Хм…
Татьяна призадумалась, постукивая кончиком шариковой ручки по подбородку.
– У меня есть учебный план, много теории, но… Считаешь, стоит попробовать?
– Думаю, им понравится.
– Хм… А знаешь, кажется, я могу сделать это, – заключила она, улыбнувшись. – Наверное, даже смогу раздобыть инструменты. Рискну, пожалуй. Странно, что я не сделала этого раньше.
– Нужен был вдохновитель, может быть?
– Скорее всего. Ты меня вдохновил. Так и есть. Прекрасная идея! Нужно будет обсудить ее со Светланой Владиславовной. Думаю, она поддержит.
– Ну вот.
Татьяна взглянула на часы и вернулась к записям. Времянкин понял, что в этот день впервые присутствовал на ее уроке. Он и раньше знал, что Татьяна преподает в школе, но никогда не интересовался ее работой. Эмиль осторожно разглядывал учительницу, пока она делала записи: белая блузка под тонким черным свитером, серая юбка-карандаш и яркие салатово-розовые кроссовки смотрелись на ней элегантно. При этом комплект выдавал в Татьяне бунтарку. Эмиль задумался: «Удивительно. Ей сорок один год, но я вижу ту девочку, с которой общался в юности. Она отлично выглядит. Эти кроссовки… Оптимистка. Она такая. Словно не знает, что жизнь коротка и жестока. Не расстается со своими иллюзиями. Без них совсем ужасно, я понимаю. И горжусь ею. Каждое ее движение достойно быть смыслом жизни – она планета. Земля! А этот балбес, Алексей, расстроил ее. Теперь она грустит. Надо сказать ей что-нибудь подбадривающее. Она приятно пахнет. Надо сказать ей об этом, сделать комплимент. Нет. Не стоит. Это опасная игра. Я знаю эти духи – ее любимый аромат. Он почти не заметен, как будто ее собственный запах. Ей нравилось, когда я замечал их. Она знала, что они нравились и мне. Раньше я мог подойти к ней, взять за руку, обнять, поцеловать. Сейчас все это под строгим табу. Как же хороша моя царица. Нельзя молчать, Миля. Надо говорить. Говори!»
– У вас приятные духи! – нарушил тишину Эмиль.
Татьяна бросила взгляд на мальчика.
– Спасибо за комплимент! – немного смутившись, ответила она и продолжила заполнять журнал. – Я вдруг поняла, что мы говорили о детях в третьем лице. Как будто ты не ребенок. Знаешь, это странно, но у меня ощущение, что я говорю со взрослым человеком. Ты не похож на других детей. Ой, не следовало этого говорить, – усмехнулась Татьяна.
– Почему?
– Такое нельзя говорить ребенку. Это может травмировать.
– Только не меня.
Эмиль понимал, что Татьяне может не понравиться правда о природе его взрослости, правда о его афере и прочие факты из новейшей биографии вундеркинда. «Она не Алена, у которой практически не было выбора, кроме как поддержать старшего брата. Она не тщеславный Ян, который увидел выгоду и стал соучастником. Татьяну это не обрадует», – думал Эмиль. Однако на деле он словно стремился к разоблачению. Шел по тонкому льду.
– Чем же я отличаюсь от других детей?
Татьяна задумалась.
– Ну хорошо. По твоему поведению, по манере общаться и одеваться я заметила, что у тебя есть определенный стиль. Ты способен распределять усилия. Грамотно используешь время. Словарный запас. Все намекает на наличие серьезного жизненного опыта. Что-то такое консервативное есть в тебе. Будто ты родом из другого времени, из другой эпохи.
– Это плохо?
– Ни в коем случае. Поэтому детям и не говорят такое. У них либо плохо, либо хорошо – это данность. У тебя все получается. Так что… Все отлично! Просто ты кажешься таким взрослым. С уже сформировавшейся психикой. В наши дни подростковый период протекает до двадцати с лишним лет.
Татьяна улыбнулась.
– Вы сказали, что понимаете, что я пытаюсь сказать. В музыке. Что же это, по-вашему?
– Что ты пытаешься сказать через музыку? – переспросила она. – Подстрочника я, конечно, не вижу. Буквальный смысл не передам. Все-таки это из области чувств, скорее. Какая-то знакомая грусть. Что-то в интонациях, не знаю. Это еще не осмыслено мной в полной мере. У тебя есть запись?
Эмиль отрицательно покачал головой.
– Эх. Я бы послушала. И попыталась бы проанализировать свои ощущения. Может, тогда ответила бы на твой вопрос. Придется ждать следующего концерта.
Татьяна снова взглянула на
