На этом Лайт хотел было уйти, он даже почти развернулся, но Игнасий остановил его.
— Последний вопрос: ты знаешь, где сейчас твой брат? Он может мне понадобиться.
— Не знаю, я не слежу за ним всё время, — а вот это была уже чистой воды ложь, но Игнасий этого не понял. — Думаю, в этот раз мы отлично обойдёмся и без него. Знаешь ведь, даже наши люди побаиваются Призрака.
Лайт не хотел произносить имя Аллена в присутствии Игнасия, но ещё больше не хотел, чтобы сам Игнасий называл его имени. Но он всё же это сделал.
— Возможно, не в этот раз, но всё же сила Аллена в скором времени нам очень пригодится. В кои-то веки ему совсем не придётся сдерживаться.
Сдерживаться пришлось самому Лайту. Чтобы не сказать чего-то лишнего, он лишь кивнул.
— Всё же Мирра родила мне отличных внуков, — Игнаси произнёс это так мечтательно и довольно, что Лайту захотелось ему что-нибудь сломать. Лучше всего жизнь.
Ему хотелось крикнуть: «Не смей произносить имя моей матери». Но делать этого было нельзя. Отстранённо Лайт отметил, что человеческий эмоции всё-таки очень мешают жить. И всё же он заставил себя сдержанно поклониться. Всё это была лишь одна огромная ложь, в которую пока все верят.
Под маской до сих пор было душно и жарко, зато можно было не улыбаться Игнасию. Можно было смотреть на него с ненавистью. Можно было вообще на него не смотреть.
========== Экстра «В сердце твоём зима» ==========
Они выбежали на крыльцо одновременно и одинаково резко вдохнули колкий запах зимы. Перед ними был снег, бесконечный и бескрайний как и сама зима, которая в этом году пришла слишком рано и слишком резко, но их это ни сколько не расстраивало. Они смотрели в заснеженную даль и ощущали всю бесконечность мира, не понимая толком, что чувствуют, но радовались этому, как радуются только дети.
Сегодня был их день рожденья, общий, один на двоих, но их это не смущало. Да и как могло смущать, если они не так уж и давно перестали считать себя чем-то слишком единым, чтобы иметь даже различные имена.
— Давай играть в снежную битву, — предложил Лени, — в этот раз я могу быть злом, а ты добром.
Ноэ задумался ненадолго, а потом отрицательно помотал головой.
— Нет, ты слишком добрый для зла.
— А ты что, слишком злой для зла? — спросил Лени, улыбаясь.
— Не слишком, — ответил Ноэ, — зато я умею притворяться злым, у меня это отлично выходит!
И, не дав Лени ещё хоть что-то сказать, Ноэ понёсся вниз, перескакивая через ступеньки, чтобы побыстрее соорудить свою «тёмную» снежную крепость, а потом пойти в атаку на крепость Лени. Вообще-то, Лени всегда выигрывал в снежной битве иногда честно, иногда потому, что Ноэ ему поддавался, считая, что это правильно. Ведь в сказках, что читала им мама, добро всегда побеждало зло. И Ноэ казалось, что это правило нерушимо, и чтобы его соблюсти, сказочное зло тоже иногда поддаётся добру, просто потому что знает, что для сохранения равновесия в мире должно проиграть.
***
Ноэ взял в руки меч лет в семь или в восемь, он точно не помнил. Будь воля отца, они с Лени погрязли бы в тренировках ещё лет с четырёх, но мама встала в позу, сказав, что у её детей будет нормальное детство, будь они хоть трижды детьми великого воина.
Ноэ взял в руки меч, а Лени топор, и им обоим вскоре начало казаться, что оружие — неотъемлемая часть их тел. Отца это радовало, он видел великое будущее своих сыновей и делал всё, чтобы воплотить его в жизнь.
Иногда, наблюдая за тренировочным боем отца и Ноэ, Лени думал, что, когда Ноэ сражается, глаза его становятся холодными, как зимнее небо. Ноэ же иногда подмечал, что когда Лени берёт в руки топор, то становится серьёзнее и даже взрослее. Что думал и подмечал отец, было загадкой для них обоих.
Ламберт был суровым и требовательным тренером, да и отцом тоже, но всё-таки Ламберт-отец и Ламберт-тренер — это немного разные вещи. Ноэ и Лени это хорошо чувствовали, им не сложно было видеть в чём-то, казалось бы едином и цельном, разные грани.
У всех людей было великое множество граней, столько не бывает и у самых причудливых кристаллов. Всегда интересно наблюдать, как преломляется свет, проходя через кристалл, за тем, как преломляются эмоции людей, наблюдать было ещё интереснее. Ноэ и Лени порою подмечали немного больше, чем другие люди, но это был их секрет.
Им нравилось подмечать то, как отец смотрит на маму тем самым, особенно тёплым и нежным взглядом, который так сложно было различить в глубине его холодных глаз. Таким взглядом он не смотрел ни на кого больше. Они чувствовали счастье, когда видели, как отец улыбается, глядя на их успехи. Улыбался отец нечасто и почти незаметно самыми уголками губ, но оттого улыбка становилась особенно ценной. Мама дарила улыбки часто и щедро, смеялась звонко и весело, и иногда Ноэ и Лени казалось, что мама с отцом тоже делят эмоции на двоих.
Отец был кумиром для своих сыновей, недостижимым идеалом, к которому стоит стремиться всю жизнь, и, может быть, если повезёт, однажды превзойти. Ради того, чтобы приблизиться к нему, они тренировались почти до изнеможения, до того состояния пока сталь рукояти не станет горячее твоей ладони, пока ноги не начнут подкашиваться, а мир перед глазами размываться.
Мама была совсем другой, понятной и близкой, тёплой и светлой. До неё не нужно было бежать многие годы, стирая ноги в кровь, достаточно было лишь протянуть руку и коснуться той бесконечной любви, которую она несла в себе. Но их мама не была простой и обычной, она была чудесной. Когда им рассказывали про Альтею, в своём воображении они представляли богиню с маминым чертами и, уж конечно, с её глазами, тёплыми и лучистыми, как весеннее солнце.
Их мама была чудесной. Она умела рассказывать сказки голосом загадочным и обволакивающим, как болотные туманы, и задорно распевать воинские баллады так, как не смог бы ни один менестрель. Она умела быть изящной и лёгкой и в длинном платье, расшитом сверкающими камнями, и в простой одежде, держа в руках меч.
У их матери было множество граней, но основными оставались две — на одной жила та, кого они привыкли называть мамой, та, кто любил их больше, чем что-либо на свете.
