***
Они долго делали вид, что ничего не видят, ничего не замечают.
Не замечают, что мама стала слишком часто что-то забывать, вдруг начала их путать или иногда ходить по дому, словно бы что-то ища. Они делали вид, что не замечают волнения отца, его злости непонятно на кого, частых отлучек. Ноэ старался не замечать, как иногда что-то больно колет его в сердце, как иногда, словно волна, накатывает беспричинная злость. Лени старался делать вид, что не знает о том, что Ноэ старается чего-то не замечать.
Но всё становилось лишь хуже.
***
Ноэ было жарко и холодно одновременно, он стоял в пустом коридоре и пытался выровнять дыхание. Дышать было сложно и даже больно, словно рёбра вдруг сдавили лёгкие.
Он никак не мог забыть того взгляда, которым посмотрела на него мама. Когда он только вошёл к ней в комнату, она глянула на него, как будто никак не могла вспомнить, где видела столь знакомое лицо, но это было привычно. С этим Ноэ уже смирился, не смирился он с тем, что случилось потом. Через пару секунд взгляд мамы отразил не привычное узнавание, а страх. Она отшатнулась, будто увидела вместо своего сына то, что сидело глубоко у него внутри.
А внутри у него что-то сидело. Что-то тёмное, страшное и бесконечно мощное. Что-то, с чем обычному человеку никогда не справиться. Ноэ не признавал его столько, сколько мог, но теперь, увидев его отражение в маминых глазах, понял — «оно существует». Из сказок, слышанных в детстве, Ноэ помнил, что кто-то зовёт это что-то тьмой, а кто-то силой, и оба эти имени в равной степени правдивы и ложны. А истинного имени никто не дал, ведь был поглощён раньше, чем смог сделать это.
Ноэ подумал, что его тоже однажды поглотят, как зимою снега поглощают поля и луга, и думал лишь о том, почему этого до сих пор не случилось.
Тьма ответила ему, что время ещё не пришло. Тьма сказала, что он в её власти, и у него нет иного выбора, кроме как делать то, что будет угодно ей и ждать. Ноэ подумал, что не хочет знать, чего ему нужно ждать и тьма ему не ответила.
Случайно глянув в белёсое от мороза оконное стекло, Ноэ увидел в нём не своё отражение, а отражение тьмы. Кожа серая, как пепел, угольно-чёрные волосы — он словно выгорел изнутри, и только два кроваво-красных огонька глаз ещё продолжали гореть, но это был не тот огонь, что согревает. Этот огонь мог лишь уничтожать и обжигать. Тьме было так угодно.
Когда на плечо Ноэ опустилась чья-то рука, он вздрогнул, резко развернулся и даже нанёс бы удар, если бы вовремя не понял, кто перед ним. Лени выглядел удивлённым и немного встревоженным, но не более. Он всё ещё видел в Ноэ своё отражение, а не порождение тьмы. Вот только сам Ноэ видел нечто иное.
Сначала он лишь удивился тому, что не почувствовал приближения Лени, как это случалось обычно, а потом понял и более страшную вещь. Ноэ вдруг полностью осознал, что они с Лени разные. Лени — добрый, светлый и правильный, а сам Ноэ не отражение, а искажение, злое, тёмное и ущербное.
И в тот момент, что-то связывающее их долгие годы, не разрушилось, но треснуло.
***
Лени понял, что у всего есть предел, когда ему было шестнадцать лет. Он понял, что есть предел у отцовской невозмутимости, у умения Ноэ скрывать свои чувства, у его собственного умения делать вид, что всё хорошо, этот предел существовал тоже, но Лени было страшно выйти за него и увидеть мир таким, какой он есть. Он боялся увидеть мир, в котором отец по непонятным причинам почти не появляется дома, в котором брата явно что-то гложет, да не просто гложет, а пожирает изнутри. Мир, в котором жизнь его матери угасает, словно пламя свечи, захлёбывающееся воском, потому что это её предел.
Глаза его матери, такие тёплые и лучистые раньше, теперь сделались холодны и пусты, словно внутрь неё пробралась ледяная метель и выморозила её сердце. Лени помнил, как тёплые руки мамы гладили его по голове, когда он болел. Помнил, как её голос рассказывал им с Ноэ сказки на ночь, те самые сказки, в которых добро всегда побеждало зло, а герои жили долго и счастливо. Помнил, как порой она сама брала в руки меч и тренировалась с ними. Меч в её руках становился совсем другим — не то, что в руках отца или Ноэ, меч будто вдруг делался легче кухонного ножа. И мама становилась не совсем собой, а кем-то чуть более свободным, опасным и лёгким, но всё таким же совершенно прекрасным и почти волшебным.
Сейчас же мама была не более чем тенью себя прежней, задумчивой и молчаливой, не различавшей имён и лиц, ушедшей в себя и заблудившейся где-то в переплетении дорог собственного сознания. Лени бы очень хотел найти её и вернуть, но и сам чувствовал себя не менее потерянным. А ещё он хотел бы вернуть Ноэ, который тоже начал стремительно отдаляться. Ну и, конечно, Лени бы хотел вернуть отца, который однажды просто ушёл.
Отец уходил уже множество раз, так надолго, что Лени начинал терять надежду, но обычно, в тот момент, когда надежда почти угасала, он возвращался. В этот раз что-то будто шепнуло Лени в уши, что отец не вернётся.
Стояла самая холодная зима из всех, что Лени довелось пережить. Холод обжигал сильнее пламени, но то, что вымораживало душу изнутри, было вовсе не зимним холодом, даже не страхом, а отчаяньем. Лани знал, что ничего не сможет изменить, что отец уйдёт и больше уже не вернётся, но всё равно выбежал за ним прямо в объятья зиме.
Он бы побежал за отцом, догнал его и остановил, но метель не унималась уже несколько часов, и сугробы намело почти по колено, а ветер сшибал с ног, залепляя глаза снегом. Зная, что не сможет догнать отца, Лени кричал, что было силы, не понимая толком, зачем всё это делает.
Лени и сам не помнил, сколько он так кричал, как далеко смог пройти, он помнил, что отец так и не обернулся. Ещё он помнил, что в какой-то момент руки Ноэ схватили его за плечи и потащили назад к дому, но Лени так и продолжил вырываться, кричать, что нужно вернуть отца, ведь без него мама точно умрёт. И тогда руки Ноэ разжались.
Потеряв равновесие, Лени свалился в снег, а когда поднялся, встретился
