— А кисточка зачем? — удивилась Гайя.
— Нанести краску. А затем придется втереть ее в исколотую кожу. Учти, она жжет. Правда, и воспалиться не должно.
— Тогда о чем беспокоиться? Мелкие раны тоже прижигают уксусом или крепким вином, чтобы не воспалились.
Кэм кивнул, едва не вздрогнув — она была по сравнению с ним такой невесомой, чистой, а рассуждала с полным правом о вещах, присущих умудренному боями воину-принципу.
— Как тебе удобнее? — спокойно спросила Гайя, отстегивая фибулы и снимая верхнюю часть хитона. — Мне лечь на кушетку или сесть на табурет?
— Как хочешь. Это дело долгое. Можешь и лечь. Или сядь и положи руки и голову на стол, если тебе сидеть легче. В конце концов, можно и поменять позу через какое-то время, — он старался не показать ей, как волнуется.
И вот игла касается ее свежевымытой кожи, выпуская наружу первые капли крови. Кэму казалось, что он бы с легкостью сам себе покрыл бы рисунками все оставшиеся еще чистыми куски кожи, чем раз за разом вонзать иглу в эту молочно-белую гладкую кожу. Девушка, спину которой он придерживал другой рукой, ни разу не вздрогнула и продолжала дышать мелко и ровно.
Спустя пару часов он закончил наносить рисунок — его выбрала сама Гайя. Она сразу уточнила, важен ли для ритуала сам рисунок — и предложила изобразить того самого дракона, которого убил мифический основатель Фив Кадм. Кэм и сам признал, что в этом есть определенный смысл — ведь Кадм освободил Кастальский источник, а дракон, сидевший там, был порождением бога войны Ареса, а в конце жизни и сам превратился в дракона, причем его жена Гармония сама пожелала разделить с ним участь — и боги услышали, дали ей тоже чешую, хвост и когти.
— Я слышала от няньки, что они до сих пор живут где-то на Элесийский полях.
— Не встретила в своем путешествии? — совершенно серьезно уточнил Кэм. — А иначе откуда бы такая идея?
— Не помню. — она попыталась по привычке пожать печами, но он педугадал ее движение и остановил, положив ладонь на плечо.
— Вдохни, милая, — прошептал он ей так, как шептал на корабле, меняя присыхавшую в первые дни к ране повязку.
Перед глазами Гайи поплыли красные и черные круги. Мир рассыпался мириадами звезд — ее измученной и горящей кожи сначала коснулась мягкая, прохладная и влажная кисточка, но тут же это успокаивающее ощущение сменилось невыносимым жжением, как будто к спине, под лопатку, приложили раскаленное железо. Ей показалось, что она даже чувствует шипение сворачивающейся от жара кожи и запах гари — но нет, краска пахла пряно, травами, вином, смолой и чем-то еще, резко-острым, похожим на редкую приправу.
— Еще немного, — хрипло проговорил Кэм, отрывая от полотна небольшой лоскуток и втирая им краску в кожу Гайи, с которой все время смывал запекающуюся под пальцами кровь. — Ну вот. Теперь я уложу тебя в постель на животик, как на триреме. И посижу с тобой. Чтобы ты заснула.
— А запястье? — голос девушки был настолько спокойным и ровным, что Кэм невольно пошатнулся.
— В другой раз, если уж ты так хочешь.
— Кэм, другого раза может и не быть. Мы одни, даже Дарий у префекта. А представь, ворвись сейчас сюда Ренита? Марс?
— Да уж…
— Вот. Так что давай, очень прошу. Или ты устал? Может, перекусишь? Я прикажу подать обед. Отдохнешь. И продолжим.
Он смотрел на нее изумленно:
— Разве я о себе? Ты же вытерпела такую нечеловеческую боль. Нельзя столько сразу.
— Можно, — улыбнулась она. — Я уже свыклась. И у тебя легкая рука.
— Гайя… — простонал Кэм.
— Да, — кивнула она, глядя в его глаза, и он сдался.
— Садись тогда поудобнее, — сказал он, все еще сомневаясь и беря в руку ее левое запястье. — Чтобы тебе тут хотелось? Что-то еще из греческой мифологии?
— Можно просто браслет. Посмотри, запястье почти все опоясано шрамом. Где не от раны, там от ожога.
— Удушил бы Марса, — прошипел Кэм, стирая предплечьем выступивший у него на лбу холодный пот, представляя, как все это происходило.
Но девушка резко прервала его:
— За что? Ну и лежала бы на погребальном костре без этого ожога. Я сама виновата. Заигралась в мальчишку. Запустила.
Кэм вздохнул и смолчал — он знал, что в Сирии она оказалась по вине Марса, он сам ему признался в мгновение откровения, когда они оба приходили в себя на палубе после путешествия в царство Аида.
…Еще пара часов мучительной процедуры, и вот он втирает краску в ее запястье, мучаясь от того, что эта нежная кожа исколота иголкой и покрыта угольно-черным снадобьем.
— Не бойся, краска смоется через несколько дней с поверхности кожи. А рисунок останется.
— Я и не боюсь. Доверяю тебе. Да и измазаться никогда не боялась.
— Пить хочешь? Все же какая-никакая, а кровопотеря.
— Не откажусь, — она с благодарностью приняла из рук подоспевшей на зов Кэма рабыни чашу с водой. Гайя вовремя подхватила сосуд — иначе его тонкие серебряные, покрытые чеканкой стенки бы смялись от соприкосновения с мраморным полом — увидев на спине и руке хозяйки кровь пополам с черной краской, а на столе — измазанные кровью же и краской куски полотна, девчонка грохнулась в обморок. Кэм едва успел ее подхватить и крикнуть управляющего:
— Забери…
Мужчина вздохнул, переводя дыхание и еще раз спросил у Гайи, слегка побледневшей, но по-прежнему спокойной и уверенно глядящей ему в глаза своими кошачьими глубокими глазами, опушенными густыми ресницами:
— Ты довольна? Ложись спать, а завтра я принесу мазь, и буду втирать в раны, чтобы быстрее зажили. А краску смоем через несколько дней. Я понимаю, сейчас тебе страшно смотреть на то, что полспины черным закрашено. Но там, как ты и хотела, дракон ползет от лопатки под углом как бы вниз и вбок, к пояснице.
— Замечательно! — воскликнула Гайя с улыбкой, и Кэм потрясенно присел на соседний табурет.
— Ох, Гайя, Гайя… Мало я тебя все же изучил на корабле… Сколько же в тебе силы…
Она закинула голову и беззвучно рассмеялась:
— Ну наконец-то ты это понял. Ну так как? Будем колоть такогот же дракончика на бедре?
— Зачем?!
— Пойми. От меня на днях отшатнулась женщина, пришедшая привести в порядок руки. Я вижу, как перешептываются мои собственные рабыни, помогая мне в ванной. Как отводит взгляд другая, постарше, входя утром в мою спальню.
— А зачем ты эту свору вообще пускаешь в ванну и спальню? — искренне удивился Кэм, знающий о жизни богатых патрициев только по смутным рассказам матери да по увиденному во время редких визитов к своему дяде.
Гайя повернулась к нему с огорченным коротким вздохом:
— А что делать? Мне командир поставил задачу стать настоящей матроной…
— А ты думаешь, что если покроешь все тело узорами, как
