Катя: «Отвали. Меня от тебя тошнит».
Мужик: «Куда собралась?! Еще не договорили! Так вот, Васильева, давай, поделись со своим парнем. Я ж тебе не чужой. Отстегни зеленых, не жмись. Заеду на днях к тебе…»
Катя: «Сказала, отвали! И ты уже не мой парень. Нет у меня зеленых и отстегивать тебе я ничего не буду!»
Мужик: «Ха-ха… Не звизди, Васильева! Отстегнешь, никуда не денешься. Как накапаю твоему бобру, что мол, ты с другими спишь, так он тебя и бросит».
Катя: «Никто тебе не поверит. Ты, урод!»
Мужик: «Не поверит, может быть. Хм… Сначала. Но у него останется осадок, а этот осадок потом разъест все чувства и, смотришь, кинет тебя. Ха-ха… Мужики такие — они измены не прощают, даже если это просто слухи».
Катя: «А не боишься, что я твоей вдовушке накапаю?»
Мужик: «Нет, Васильева, ты мараться не будешь, я тебя знаю. На скандал ты не пойдешь и конфликты чужды твоей нежной натуре. Да и вдовушка моя мне не особо дорога. А вот твой бобер тебе дорог, это видно. Ха-ха, как миловались тут, обнимались нежно. Ха-ха… Так что не дури! Заеду на неделе, приготовь бабло. И не жмись. А иначе…»
Не дослушав, Катя быстрым шагом уходит в сторону туалета, а мы с Мишей стоим ахреневшие. Что это было? Что за удод такой?! Провожаем взглядом фигуру мужика, который не спеша вальяжно шагает к фуршетным столам и останавливается рядом с пожилой женщиной, вдовой известного артиста, не помню его фамилию. Да, это и не важно. Закипевшая злость требует выхода и я делаю шаг в их сторону.
— Что будем делать? — спокойно спрашивает Миша, удерживая меня за рукав.
— Если он к Кате приедет, Герасим встретит его, — послушно торможу я, доверяя хладнокровию друга. — Ну, не знаю… может портрет ему испортить так, чтобы вдовушки больше не клевали на его смазливость.
— У меня есть идея получше, — хохочет Миша. — Пусть Герасим встретит, но без порчи портрета. Привезет его к Князю. Ты ж слышал, он педика готов соблазнить. Вот и пусть постарается. Ха-ха…
А ведь это идея! Есть у нас такой знакомый. Князь, бывший зэк, а сейчас довольно успешный бизнесмен, владелец нескольких ночных клубов, а так же любитель мальчиков. И он точно обрадуется такому «подарку». А то, что «нагнет» и отымеет, можно не сомневаться.
— Как ты жесток, Михал Михалыч, — хохочу я, понимая, что наказать альфонса надо изощренно и так, чтобы на всю жизнь запомнил. — Только надо Князю позвонить, предупредить. А лучше, пусть пришлет своих людей, чтоб забрали этого удода у Герасима.
— Точно. Ладно, иди девушку утешай, а то она, явно, расстроилась. Я позвоню Князю, договорюсь, подогрею его на «подвиги». И сегодня в свою квартиру поеду. Не обижайся, Кир. Так будет лучше. В понедельник в офисе встретимся. Бывай.
— Бывай, брат, — отвечаю я и жму его руку.
***
Стою у входа в коридор, в глубине которого находятся туалетные комнаты. Злость уже немного улеглась. Ну и фиг с ним, с этим ублажателем педиков, сейчас главное Катю успокоить. И есть у меня идея, как это сделать.
Конфетка выходит, наконец, и видит меня. Я ласково улыбаюсь, делая вид, что ничего не слышал, ничего не знаю. Она пытается улыбнуться мне в ответ, но вижу, что очень расстроена.
— Можно, мы уже уйдем отсюда? — спрашивает она, подойдя ко мне.
— Катюш, хочу тебе кое-что показать сначала. А потом, да, потом уйдем, — с этими словами беру ее под руку и прямой наводкой направляюсь к виновнику торжества.
Игнатов, завидев нас, мило улыбается и заинтересованно смотрит на мою спутницу, а я, не теряя времени, представляю ее, как мою девушку.
— Очень рад познакомиться, Екатерина Андреевна, — радостно пожимает он руку моей ненаглядной. — Так вы — художник?
— А-м-м… ну, можно и так сказать… — мямлит моя скромница.
— Молодой амбициозный художник-реалист, — уверенно подтверждаю я.
— Учительница рисования, — уточняет она, дернув меня за руку.
— Молодой талантливый художник со свежими идеями, — загадочно констатирует Игнатов.
Катя краснеет и прижимается ко мне.
«Ой, моя трусишка, не бойся, я тебя в обиду не дам», — думаю я, а потом обращаюсь к юбиляру:
— Николай Петрович, можно нам прогуляться в вашу мастерскую? Очень интересно, знаете ли, посмотреть ваши работы.
— Конечно, — отвечает он и выуживает из кармана связку ключей. — Вот этот ключ, возьми, Кирилл. Только там творческий беспорядок, не пугайтесь. И э-э-м-м… не испачкайтесь в краску, она плохо отмывается. И не пытайтесь исправить портрет премьер-министра — у него именно такой нос. — хохочет художник.
— Спасибо. Будем осторожны и снисходительны к носам, — отвечаю я и увлекаю Катю на выход из дома.
Мастерская находится в отдельном строении на территории участка, поэтому нам приходится выйти на улицу. Снимаю пиджак и накидываю его на плечи Кати. Сентябрь подходит к концу и ночи уже холодные, а на ней открытое тонкое платье. К тому же я обещал согреть.
Вижу восхищенный заинтересованный взгляд моей Конфетки, когда входим в мастерскую. Здесь, кроме заказных картин, есть чем полюбоваться. За долгие годы творчества художник написал много интересного от души и для души. Даже удивительно, как в педантичном и коммерчески устремленном человеке может уживаться любовь к фантазийным сюжетам. Единорог, гуляющий по сказочному лесу, русалки, плескающиеся в пруду с огромными лилиями, а вот воинственный ангел с мечом и в золотых доспехах. Какая красота!
— Это нереально! — восклицает Катя, хлопая в ладоши. — Он просто великолепен!
— Кто, нос премьер-министра? — уточняю я, оглядываясь.
— Да нет же! Ангел! Смотри! Какие крылья воздушные. Перышко к перышку. Как ему удалось это так написать? Волшебство-о-о…
Я с умилением наблюдаю за Катей, которая переходит от картины к картине и долго рассматривает их. Рад, что она забыла все неприятности и сейчас счастливо улыбается.
Не знаю, как долго бы еще она хотела оставаться здесь и наслаждаться живописью, но уже больше часа мы топчемся здесь. Надо бы возвращаться, поэтому я буквально вытаскиваю мою золотистую кудряшку на улицу и увлекаю снова в дом. Гости начинают расходиться и я, помня обещание, спешу попрощаться с юбиляром. Слышу вздох облегчения, который не может сдержать Катя, когда мы направляемся к нашей машине.
По дороге домой она долго грустно смотрит в окно, а потом вдруг спрашивает меня:
— Кирилл, скажи, если кто-то начнет говорить обо мне гадости, ты поверишь?
А, вот она, причина грусти и задумчивости. Она боится, что тот удод таки накапает мне про нее какого-нибудь дерьма.
— Я верю себе, Мише и верю тебе. Остальным, особенно незнакомым людям, у меня нет повода верить, тем более, если человек говорит какие-то гадости. Люди говорят гадости про других по своим же гадким причинам. Даже слушать не буду. А что?
— Есть один человек… бывший мой парень… —
